Всадники в грозу. Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors

В воздухе пахло дождем. Я надеялся, что сейчас польет. Тогда бы нам не пришлось идти искать его могилу. Мое сердце колотилось все сильней. Я оглянулся на Робби, Денни и Херва, когда наша машина подъезжала к кладбищу. Похоже, все они нервничали в предвкушении того, что нам предстоит. Высокие, толстые стены казались зловещими, словно за ними крылось нечто древнее и непостижимое.

Когда мы остановились у ворот, жандарм, похожий на Чаплина, вперевалку подошел к нам и спросил, куда мы направляемся.

«Вы не подскажете, где могила Джима Моррисона?» — спросил я, запинаясь.

«О, mais oui[1], — ответил он с сильным акцентом, — к могиле месье Моррисона — наверх, по этой дорожке, вымощенной булыжником. Там везде граффити, ориентируйтесь по ним. Представляете, только недавно смывали, так тут же намалевали новые, еще больше. Так вы уж не добавляйте своих, d'accord?[2]»

«D'accord». Поскорее бы все это закончилось, бормотал я про себя, когда мы шли мимо его караулки.

Дорожка становилась все круче и круче, пока мы поднимались вдоль поросших мхом могильных камней. Холодный, сырой туман начал окутывать нас. Несколько паршивых котов шмыгнули через тропинку в темные дыры под могилами. Кроме множества знаменитых европейских трупов, кладбище Пер-Лашез является пристанищем для сотен бездомных кошек.

Странно, что наш добрый старый приятель из Флориды упокоился здесь. Джим, конечно, был бы рад такой компании. Не удивлюсь, если он все так и планировал.

Массивные мемориальные доски в стиле барокко вдоль кладбищенской аллеи указывали путь к Оскару Уайльду, Бальзаку, Эдит Пиаф и Шопену. И рядом — граффити: «Моррисон — сюда», нацарапанные на столетних могильных плитах, грубо намалеванные краской поверх витиевато изукрашенных старинных указателей: «Кислота рулит!», «Это не конец», «Джим кололся». По мере того, как творческий экстаз осквернителей нарастал, я чувствовал, что наша цель все ближе.