Всадники в грозу. Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors

Мы сидели в гостиной, и тут папа начал всхлипывать. Мама сделала неодобрительное выражение лица, и мы с папой ушли на кухню.

То была католическая семья со стеснительным, ново-английским отцом-интровертом и матерью, которая настаивала на том, чтобы все мы носили розовые очки.

«La Vie en Rose», жизнь в розовом цвете.

Мой брат содрал их с наших лиц.

— Джим говорил, что я был его одним-единственным другом, — всхлипывая, произнес мой папа.

— Наверное, так оно и было, — согласился я. — В последний раз я был у него несколько месяцев назад, я пытался поднять ему настроение, но у него была такая грязь дома, что я сам ушел, весь расстроенный. А ты, пап, только ты был рядом с ним до конца, прибирал за ним, выслушивал, обстирывал и следил за счетами.

Папа поднял голову, открыл рот и издал протяжный, жалобный крик, и меня передернуло от ужаса. Мама не смогла бы его остановить, даже если бы захотела. Казалось, он выливает в плаче все тридцать лет, в течение которых он подавлял свои чувства. Слезы по его лицу текли таким потоком, что я не мог поверить своим глазам. Так продолжалось минут десять, после чего мы вернулись в гостиную. Мама вся напряглась, из последних сил стараясь не подать виду, ее глаза были полны боли.

— Твой отец и я, мы поговорили и решили, что его следует кремировать, — произнесла она. — Что ты думаешь по этому поводу? Ты и он, вы как будто увлекались индийской религией.

— Мне кажется, это хорошо. Хорошо. Мне кажется, так будет правильно.

А разве католики одобряют кремацию? — мелькнула мысль.

— Я помогу всем, чем смогу, с организацией, — предупредительно вызвалась Дебби.

— Без похоронной церемонии. Я этого не выдержу, не выдержу, — сказала мама.

Никто не ответил.