И солнце взойдет (СИ)

— Знаешь, я думал, что пожалею. Ты, убив для своей защиты двоих и в панике исколотив ножом труп третьего, до сих пор зачем-то переживаешь о смерти ублюдков, а у меня за все время не возникло и мысли об этом. Я много раз представлял в голове, как именно мог бы запустить обратно сердце, какие наложил бы швы… Каким образом вообще собрал бы заново тот вонючий мешок из мяса и осколков костей. Ургентная хирургия тогда не была моим профилем, всего лишь желанием Чарльза дать мне как можно больше. Но даже будучи тем ещё недоучкой, я бы смог. Зашил, скрепил, спас. Однако даже спустя десять лет в голове то и дело зудит отвратительный запах, которым в тот день провоняла вся операционная, и я понимаю — случись это снова, мое решение не изменится. Я убил бы снова. А значит, все сделано правильно и раскаиваться не в чем.

Он замолчал, и в комнате повисла душная тишина. Рене было страшно даже вздохнуть, и потому она сидела, не шевелясь, пока собственный напуганный мозг вдруг не застопорился. Он забуксовал один раз, второй, а потом зацепился за число. Десять. И руки нервно сжали колючий плед. Господи, Тони! Какое жуткое совпадение. Думать о тех днях не хотелось, но именно воспоминание о собственной ненависти, которой Рене всегда так боялась, вдруг заставило отмереть. И это словно стало отмашкой. Реальность рухнула перед глазами и погребла под собой эфемерные страхи, мифические тревоги и потусторонние глупости. Упрямо поджав губы, Рене подползла ближе к витавшему в своих отравленных воспоминаниях Энтони и осторожно коснулась колючими обветренными губами впалой щеки. Уткнувшись кончиком носа в гладкую скулу, она тихо спросила:

— Почему?

Нет, даже не так — потребовала. Потому что ей самой это нужно, безумно важно найти объяснение и оправдание. Ведь не становятся врачами озлобленные на жизнь люди. Рене свято верила в эту истину, и уж точно не позволит Энтони доказать это методом от противного, хоть он и считал иначе.

— Какая теперь уже разница. Мертвецы, слава всему, не восстают из могил, — хмыкнул Ланг и попытался отвернуться, но горячими ладонями Рене обхватила его лицо, вынудив посмотреть в глаза. А затем едва не расхохоталась от облегчения, потому что несмотря на всю свою гениальность, Энтони пока не понимал главного. О, совершенно не догадывался, что был лишь один человек, на кого действительно злился мстительный доктор Ланг. Ибо вряд ли он сможет ненавидеть кого-то больше, чем сам себя.

— Расскажи, — повторила она теперь вслух заветную фразу. — Расскажи, и я помогу!

— Я не дева в беде, чтобы меня спасать! Да и ты не психиатр…

— Тони! — Имя неожиданно прозвучало с таким нажимом, что Ланг осекся. Он отвел взгляд, а затем со вздохом покачал головой.

— Успокойся. Эта история не для твоих нежных ушей. Не стоит в этом мараться.

— И все же?

Он мягко высвободился из ее хватки и вновь оперся спиной о край дивана. Рене же свесила ноги и решительно сползла на пол прямо в куче из одежды и одеяла. В руках немедленно оказалась чашка с водой, а рядом опять примостился кривоногий бобер.

— Ты же не отстанешь, верно?

— Нет. — Она упрямо поджала губы.

— Зря. — Досадливо взмахнул рукой Энтони. Он немного помолчал, машинально поправил скривившиеся зубы у завалившейся набок игрушки и заговорил: — Я не знаю, когда все началось. Наверное, так было всегда, но что-то понимать я стал только лет в десять. В тот год родители развелись, и мать уехала работать в Канаду. Как я потом уже догадался, просто сбежала. Она звала с собой, но я наотрез отказался. Кто же согласится променять солнечную Калифорнию на это унылое французское гнездо?

Ланг фыркнул и замолчал. Он перебирал синтетическую шерсть поразительно долго, прежде чем сердито уставился на застывшую Рене, подтолкнул к ней кружку с водой и продолжил:

— Через несколько дней после отъезда матери, я застал отца на какой-то шлюхе. Потом были еще и еще. Целая вереница девчонок, которые хотели получить собственный контракт в студии отца и были готовы на всё. Не скажу, что это было какое-то шокирующее зрелище, но для десятилетнего пацана весьма… удручающее. — Энтони хмыкнул. — Тем более они не скрывались. Просто не видели в том нужды.

— Ты… Ты прямо видел все это? — Рене никогда не была особой ханжой, но вряд ли взрослые оргии достойная пища для молодого ума. И психики.

— Ну мне же надо было как-то добраться до своей комнаты, — рассмеялся Энтони, отчего у Рене невольно дрогнула в руках чашка. Неестественный смех. Почти искусственный. — Через два года студия отца не выдержала конкуренции, и мы переехали на окраину Лос-Анджелеса, где можно найти любой источник для кайфа в кратчайшие сроки. И, черт возьми, отец оказался в том настоящий мастер. Он цеплял едва ли совершеннолетних девчонок по клубам, убеждал их бог знает в чем, чтобы подсунуть наркоту, которой кишит каждая подобная дыра, а потом трахал их у нас дома.

— Господи…

— Я тогда почти не появлялся в этом сарае. В основном жил у Чарльза, иногда у друзей.

— Он знал? — нервно спросила Рене и стиснула чашку.

— Не думаю. Отец был не самым простым человеком, мать с тех пор тоже не изменилась, а Чарльз же всегда витал в своей науке. Думаю, он просто считал, что идти мне больше некуда. И в общем-то, старый засранец был прав.