И солнце взойдет (СИ)

…То, что столкнуть в одном помещении Энн и Роузи оказалось не самой удачной идеей, Рене поняла уже через полчаса хаотичных посиделок. Девушки, которые буквально с полувзгляда нашли друг в друге родственные души, не сговариваясь, обосновались около бара и теперь то пытались выведать у смущенной подруги, как целуется «зверюга Ланг», то требовали каких-то невероятных коктейлей, то тяжело вздыхали о собственной личной жизни. Морен страдала о главе анестезиологии, Энн думала о чем-то своем не столь определенном и больше абстрактном. Какой-то киногерой в очередной раз покорил сердце саркастичной старшей сестры, и теперь она тайно листала Твиттер актера. Рене же оставалось молчать, давать редкие комментарии и периодически поднимать бокал с чем-то новым во славу феминизма, женщин или за мир без глупых мужчин. Телефон молчал, Энтони не звонил, но с каждой минутой это волновало все меньше. Так что уже через пару часов, когда в голове окончательно зашумело, а красный интерьер бара был готов закружиться перед глазами, настроение неумолимо взлетело вверх.

Рене не могла сказать, кому первому пришла в голову дурная идея навечно закрепить этот день девичьего единения в истории человечества. Одно она знала точно — трезвыми их нельзя было назвать даже издалека. Ни когда они с громким визгом вывалились из бара, ни когда едва не рухнули на скользкой полуподвальной лестнице, и уж точно не в моменты скабрезных шуточек. Однако, со смехом перемешивая под ногами рыхлый снег, они упорно пробирались к ближайшему тату-салону.

Это было безумие. Самое настоящее бесшабашное приключение, в реальность которого Рене никак не могла поверить. Половина девятого вечера в праздничный день работали только самые злачные дыры. А потому в голове старательной ученицы и немного зубрилки подобное поведение граничило с бунтом, танцами на столах или пьяным дебошем. И все же они пришли. Даже без травм спустились по лестнице в закрывавшийся на выходные салон, где, разумеется, услышали категоричное «нет». Ну а дальше все каким-то неведомым образом вышло из-под контроля, когда Энн подняла на мастера полный невиданной нежности взгляд голубых глаз. И у Рене ушли остатки здравого смысла, дабы не фыркнуть подобно какой-нибудь пьяной девице. Право слово, она же не такая? Она же не станет рисовать на своем теле непонятно что, непонятно где и непонятно зачем? Они пьяны! Им нельзя! Черт, она даже татуировку никогда не хотела, но…

— Что будем бить? — деловито спросил молодой парень, чьи заплетенные в дреды волосы свешивались на лицо. И Рене ответила первой.

— Цветок вишни. — За спиной раздался дружный девичий гогот, который перебило лишь громкое пьяное «ТС-С-С!».

Безумие! Господи, какое безумие! Но Рене лишь икнула, откинула с шеи волосы и подставила собственный череп под занесенную над ней машинку. Кошмар…

За ближайшие полчаса она узнала о своем болевом пороге все, что нужно, и даже немного лишнего, покуда игла вонзалась чуть ли не в мозг. Долбежка доходила до самой кости и словно выбивала рисунок на оболочке — два крошечных цветка, несколько лепестков и тонкая веточка. Рене бросало то в жар, то в холод, покрывало испариной и мурашками, пока тонкой линией сначала лег мягкий контур, а потом основной тон. Теплый. Девчачий. Такой весенний и дерзкий. Никто не обговаривал с Рене эскиз, не рисовал на бумаге или ручкой на теле. Но каждый раз, когда мастер наклонялся забрать новой краски, она видела в зеркале, как на истерзанной коже постепенно обретали знакомую форму с брелока розовые вишневые лепестки. Их нежный цвет мешался с каплями крови, отчего становился лишь ярче, почти настоящим. И когда все закончилось, Рене осторожно провела по чуть вздувшемуся под пленкой рисунку. О, господи! Она это сделала? Она это сделала! Рене показала язык своему отражению.

Следующей на очереди была Роузи, которая все это время листала брошюры в поисках самого лучшего иероглифа. А потом настал черед Энн. И, честное слово, мастер справился бы намного быстрее, не отвлекайся он постоянно на улыбки очаровательной медсестры и тихие разговоры. Так что к тому моменту, как подруга наконец освободилась, все успели достаточно протрезветь.

— Это незаконно, аморально и бесчеловечно! — воскликнула трезвая и потому немного обозленная Энн, как только они очутились на улице. После теплой студии здесь оказалось излишне сыро и зябко, а потому все нервно кутались в свои куртки. — Я срочно требую продолжения! В эту ночь нельзя трезветь.

— А может, лучше домой? — пробормотала Рене, шея которой начинала препротивнейше ныть. Часы показывали начало двенадцатого, и после выпитого неимоверно хотелось спать, но…

— Суд по правам человека тебя не оправдает, если лишишь нас сегодня веселья! — Тонкий палец укоризненно ткнулся в грудь, и Рене вздохнула.

Ладно. Она ведь обещала. Так что придется согласиться, а затем постараться пережить несколько часов сумасбродности Энн и не набить шишек. Покачав головой, Рене поспешила за быстро удалявшимися подругами.

В даунтауне одного из крупнейших городов Канады было легко найти удовольствия на любой вкус. Здесь вереницей тянулись разнообразные рестораны, а под землей между станциями метро круглый год работали открытые кафе и фонтаны. Можно было прогуляться по магазинам или, как сейчас, ворваться в первый попавшийся клуб, коих в центральном районе оказалось не счесть. Снег наконец-то закончился, и идти стало легче, но ступени в это немного сумрачное заведение все равно оказались припорошены. Внутри же было удивительно людно. Замерев в нерешительности на пороге, девушки огляделись, а потом Роузи с сомнением спросила: