И солнце взойдет (СИ)

— Пошел вон, — процедил он, прежде чем ухватиться за раму. Энтони хотел было захлопнуть вертикальную створку, но Чуб-Чоб не дал этого сделать. Уперевшись спиной в верхний край, индеец потянулся вперед и ввалился в темную гостиную. Послышалась ругань, возня, а потом звук удара.

Решив, что на сегодня цирка достаточно, Рене осторожно приподнялась на слабых от дрожи руках. В гостиной становилось безумно холодно, так что зубы громко клацали, а сама она почти билась в конвульсиях, но все равно постаралась четко проговорить:

— Прекратите.

Голос звучал негромко, но этого хватило, и шум резко стих. С трудом скатившись с дивана, Рене неловкими шагами, почти наобум дошла до торшера, едва не сбила тот на пол, но вовремя ухватилась за потертое дерево и наконец-то дернула шнур. Резанувший по глазам свет показался острее скальпеля, которым наживую вскрыли глазные яблоки. Боже… Рене прижала к векам ледяную руку и опять неуклюже пошатнулась. И как эти двое здоровяков вообще сюда забрались?

— Закройте, пожалуйста, окно. Очень холодно, — прошептала она, а сама уже не чувствовала, как трясется.

— Но этот тип… — попробовал возмутиться Чуб-Чоб, однако Рене перебила.

— Окно. Пожалуйста.

Челюсть окончательно свело, а пальцы чуть не переломили сухую стойку. И все же ноги удержали. Стоило ли благодарить натренированный за годы вестибулярный аппарат, или на сегодня Вселенной просто уже хватило её унижений, однако Рене лишь покачнулась. Сухой треск захлопнувшейся створки ознаменовал маленькую победу. А в следующий момент что-то холодное и мягкое ткнулось в левую руку, прежде чем тело потрясающе легко воспарило. Так беззаботно, что даже боль в истерзанных температурой мышцах на мгновение показалась не настолько убийственной. Лба коснулись сухие губы, а нос защекотал запах мяты — резкий и почему-то злой.

— Твою же мать.

Ланг, как всегда, был удивительно краток. Перехватив поудобнее свою вялую ношу, он в один километровый шаг добрался до дивана и небрежно уселся на невысокую спинку. Рене почувствовала, как туловище сначала сжало, а потом что-то приятно прохладное пролезло под ворот куртки и прижалось к шее.

— Где здесь аптечка? — раздался над головой недовольный голос Тони. Обращался он при этом не к хозяйке той самой пресловутой аптечки, а к еще одному гостю. Но тот был явно растерян.

— Мне неизвестно, — медленно ответил Чуб-Чоб на ломаном английском, и в груди Ланга что-то заклокотало.

— Весьма опрометчиво для человека, который забирается по деревьям в чужие дома, — процедил он, а Рене удивленно вздохнула.

Это что… ревность? Она ошарашенно прислушалась к чужому сердцу у себя под щекой и едва не расхохоталась, когда различила отчаянный торопливый стук. О, Тони! Неужели он правда думал, что к ней — страшно сказать! — вот так запросто ходят любовники? Залезают в окно, карабкаются по деревьям… Абсурд! Но сердитый ритм не врал. Ланг мог сколько угодно корчить брезгливые лица, плеваться ядом или вымораживать все вокруг презрительным холодом, однако теперь Рене знала о нем немного больше. А потому подняла руку и коснулась обветренной ладони, что до этого выщупывала пульс, но теперь машинально гладила горячую шею. Пальцы Энтони двигались успокаивающе и деликатно, почти так же, как делала сама Рене в минуты его мигреней.

— Во втором кухонном ящике. Коробка из-под молочных ирисок, — пробормотала она и почувствовала в волосах тихое фырканье.

— А все-таки у тебя есть тайный порок. И, кажется, не один.

— Я не… Он не… — попробовала было оправдаться Рене, но еще один смешок вынудил замолчать.

— Допустим, — коротко сказал Ланг и отстранился. Вновь стало холодно, а потом голова едва не взорвалась от ледяного тона. — Принеси.

Рене хотела возмутиться такому обращению, но ее тут же с силой прижали к теплому телу, отчего говорить стало сложно. И только тогда она с удивлением поняла, что помимо собственной куртки укрыта полой пальто Энтони. Странно. Либо Рене настолько мала, либо это самая настоящая плащ-палатка. Тем временем послышались тяжелые шаги, скрежет отодвигаемых ящиков, лязг крышки и… Наверное, увидев ее аптечку, даже самые суровые вирусы повесились бы от жалости. Они пали бы жертвенной смертью во имя нового пенициллина, самого действенного антисептика или еще неизведанного лекарства, потому что в жестяной круглой банке, носившей гордое предназначение аптечки, давно сдох даже паук. И судя по многозначительному молчанию доктора Ланга, пачка пластыря вместе с двумя пожелтевшими от времени таблетками парацетамола его не впечатлили. Совсем.