ХX век: проработка прошлого. Практики переходного правосудия и политика памяти в бывших диктатурах. Германия, Россия, страны Центральной и Восточной Европы

По оценкам Недельски, наибольшее влияние на вероятность декоммунизации оказывает уровень легитимности предшествующего режима. Оценить этот фактор можно «по степени кооптации, оппозиции или внутренней эмиграции в коммунистический период и по уровню релегитимизации элит и общественного интереса к декоммунизации в посткоммунистический период»[885]. Применяя эту схему к анализируемым странам, Недельски подчеркивает, что легитимность коммунистического режима в Словакии была значительно выше, чем в Чехии, этим и объяснялось различие в подходах двух стран к расчету с коммунистическим прошлым[886].

Обобщила различные исследовательские подходы к проблеме декоммунизации редактор вышедшего в 2009 году сборника «Переходное правосудие в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе» Лавиния Стан. «Национальная специфика коммунистического прошлого, — писала она, — привела к определенному типу перехода, который, в свою очередь, обусловил определенную посткоммунистическую политическую конфигурацию, содействовавшую или препятствовавшую правосудию переходного периода»[887]. Стан подчеркивала, что «правосудие переходного периода было гораздо более радикальным там, где коммунистическое господство осуществлялось путем репрессий и идеологической жесткости (как это было в Чешской Республике и Восточной Германии, в Эстонии, Латвии и Литве), чем в странах, где режим больше полагался на кооптацию и допускал некоторый уровень реформ (Польша и особенно Венгрия).

С другой стороны, там, где организованная оппозиция коммунистическому режиму была очень слаба из‐за сочетания ничтожного докоммунистического опыта политического плюрализма (Болгария, Румыния, Кавказ и Центральная Азия) и жесткой репрессивной политики коммунистического режима против зарождающейся контрэлиты (Румыния) и/или успешной кооптации большинства элит (Словакия, Россия, Украина, Беларусь и отчасти Румыния), в посткоммунистический период мы находим гораздо более слабый импульс к реализации мер переходного правосудия. В этих случаях характер бывшего режима был важен в формировании посткоммунистического отношения к нему оппозиции: меры правосудия переходного периода реализовывались более активно и успешно там, где репрессии, а не кооптация были основным методом обеспечения общественного согласия»[888].

Принятие и реализация мер переходного правосудия, как показал анализ посткоммунистических трансформаций в странах ЦВЕ, требовали как минимум двух факторов. Это функционирующие демократические институты, гарантирующие смену власти в результате честных и свободных выборов, и наличие влиятельных политических сил (контрэлит), выступающих в поддержку политики декоммунизации и способных консолидировать достаточно сторонников для принятия соответствующего законодательства. Сочетание этих двух обстоятельств — институционального фактора в виде периодической смены власти и наличия политических групп, активно выступающих за меры переходного правосудия, — как правило, приводило к реализации люстрационных мер на том или ином этапе. В Германии, Чехии и Эстонии, где сразу после падения коммунистического режима к власти пришли оппозиционные силы, активно поддерживавшие качественную смену элит, соответствующие кадровые меры были приняты уже в течение первого электорального цикла. В Польше, Румынии, Словакии, Литве и других странах это происходило лишь спустя несколько электоральных циклов, когда к власти приходила нацеленная на декоммунизацию оппозиция[889].