Идеология русской государственности. Континент Россия [litres]

Ленин отделил то, что в марксизме следует использовать, то есть собственно знание (хотя оно всегда неполно и частично), от общей установки на действие, слом «старого порядка», каким бы он ни был. Он понял, что действие не может быть частичным. Это всегда ставка на будущее, то есть на судьбу. А будущее мало просто помыслить и «спроектировать», нужно этот проект воплотить в жизнь, мобилизовав на это все силы общества. Чтобы эти силы, «народные массы», отдали себя этой задаче, они должны добровольно подчиниться организующей силе создателей проекта, то есть их власти.

К этим выводам Ленин приблизился при анализе опыта Первой русской революции. В своей работе[74] он противопоставляет традиционной социал-демократической тактике меньшевиков, подчиняющей борьбу трудящихся интересам буржуазии, собственную тактику (поддержанную большевиками), предусматривающую перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую, приводящую к диктатуре (= политической власти) рабочего класса под руководством собственной политической партии и в союзе с крестьянством.

Завершённую форму позиция Ленина приобрела уже в работах 1917 года, где вопрос о власти занял центральное положение, а возможность её обретения трактовалась как вопрос жизни и смерти.

Уместно задуматься, как оказалось возможным дерзновение Ленина, переступившего через хрестоматийные формулы марксизма. Революционное течение в среде российской интеллигенции, всё более влияющей на высшие классы российского общества, не сводилось ни к либерализму, ни к марксизму или социал-демократии любого толка. Российская интеллигенция с середины XIX века исповедовала нигилизм как общую базу для любой политической ориентации. В этом отношении русский нигилизм был частью и проекцией нигилизма общеевропейского, замешанного на кризисе христианского религиозного сознания. То, что было начато Реформацией и Просвещением при непосредственном участии научной идеологии (натурализма, материализма и позитивизма), вылилось в отрицание всего. Что неудивительно – философия не может, в отличие от религии, ответить на вопрос о бытии, хотя и берётся рассуждать о нём, наука же отвергает сам этот вопрос, занимаясь спорными частностями, разрозненными объектами, которые лишь механически можно сложить в картину мира – суррогат и карикатуру метафизики.