(Само)обман (СИ)

Печати предназначены лишь для преобразования энергии — неважно, темной или нет; они помогают заклинателю не допустить ошибку. А еще важно четко выразить конкретное желание для получения результата, иначе ничего не выйдет. Сюэ Ян говорил, что у Старейшины Илин для особо сложных техник были какие-то «дурацкие стишки», как он их называл. Вроде бы они помогают сосредоточиться и направить преобразованную энергию по верному пути. Даже предлагал Сяо Синчэню сочинить что-нибудь по этому случаю, чтобы зачитать. «Только, умоляю, без лишней сопливой лирики и в рифму! Стихи в прозе — безвкусица. Я почти год Цзиня изображал, я в этом дерьме разбираюсь», — смеялся он. Честно сказать, ничего забавного в этом не было.

— Вернись.

Совсем не лирика. Печати продолжают зажигаться. Не привычным голубым светом, а багровым и алым.

— Вернись.

Все печати — и на стенах, и на полу, — уже сияют, переливаясь слепящими пятнами.

— Вернись.

И что? Где результат? Может, действительно стоило что-то придумать…

— Вернись!

Руки сами хватают лежащее на кровати тело за плечи и начинают трясти. Явно не стоит этого делать, но сдерживаться нет никаких сил.

— Верни!

Кого он сейчас об этом просит? Скорее, умоляет… Или приказывает.

— Верни мне его!

От этого вопля звенят все металлические предметы в комнате, даже зеркало в углу, и этот звон отдается в ушах троекратно. По щеке снова что-то течет.

Затуманенный взор провожает алую каплю, падающую вниз и приземляющуюся прямо на лоб Сюэ Яну. Совсем как проклятая киноварная точка Цзиней. Прежде чем провалиться в пустоту, Сяо Синчэнь успевает заметить, как чужие брови недовольно сходятся на переносице. Наверное, это действительно очень противное ощущение.

 

Кто бы знал, что делать первый вздох — это так больно! Наверное, именно поэтому младенцы так орут при рождении, не иначе. Но закричать Сюэ Яну не удается, из пересохшего до состояния выжженной пустыни горла вырывается лишь сиплый стон.

Вокруг все мутно, в ушах гудит, каждая частичка тела ноет, еще и на грудь что-то давит, будто наковальней придавило… Не двинуться.

Однако пошевелить рукой, хоть и с трудом, получается, чтобы попытаться освободиться от тяжкого груза. Или хотя бы определить, что это… Что-то мягкое и невыносимо знакомое. Волосы? Пальцы зарываются в шелковистые пряди. Точно.

— Даочжан? — язык во рту еле ворочается.

Не отзывается? Что с ним? Рука ползет ниже, нащупывая чужое плечо, соскальзывает на спину. Дышит. Сухой смешок с ноткой безысходности дерет глотку — какая ирония, что это первое, что он кинулся проверять.

— Учитель Ян-Ян!

Ну верещать-то так зачем, честное слово… Четкость зрения не до конца вернулась: сплошные пятна, но кое-как различить происходящее вокруг можно. С помощью метнувшихся навстречу дев Мин выходит передвинуть лежащее на нем тело ниже, и наконец сесть. Проклятье, как же это все еще больно! Будто ногами пинали, в самом деле… В канаве и то приятнее отлеживаться было.

В губы тычется какая-то твердая штуковина, и явно не та, о которой можно помечтать томными вечерами. Чаша с… Кто готовил эту горькую пакость? Явно Мин Лицинь, у нее большие проблемы с чувством меры, когда дело касается ингредиентов. Провалившаяся в спазмирующий желудок жидкость обжигает, но бодрит.

— Вы живы?

— Моя дорогая Мин Шу, а я похож на мертвеца?

— Есть сходство.

Сюэ Ян тянется к собственной груди, чтобы убедиться в том, что он действительно жив (хотя будто сиплого загнанного дыхания не хватает в качестве доказательства!), и с шипением отдергивает руку. Это ожог? По ощущениям именно он.

— Я даже знать не хочу, что вы со мной делали, пока я был мертвым… — бормочет он. Мутный взгляд выхватывает темные пятна на коже. Сколько эта красота заживать будет? Ладно, неважно… — Что с ним? — он кивком указывает вниз.

Наверное, его вопрос звучит излишне обеспокоенно, потому что девы хихикают. Хихикают, мать их! Любимый наставник только что вернулся с того света, а у них есть повод веселиться!

— Перетрудился. Но с ним будет все в порядке. Наверное, — уже не слишком уверенно заканчивает Мин Лицинь, присаживаясь на край кровати, и издает какой-то мерзкий утробный звук, вроде хриплого мурлыканья. Она всегда его выдает, находясь в крайней степени умиления. У ее сестрицы выходит немногим мелодичнее.

Сюэ Ян надеется, что его взор выглядит достаточно угрожающим, чтобы они заткнулись. Пальцы перебирают мягкие волосы, и этот процесс дарит успокоение.

— Как он справился? — хрипло спрашивает Сюэ Ян. — Помогали?

— Ну… Случилась небольшая истерика, поэтому его пришлось слегка припугнуть. А так он все сам!

Аж гордость берет! До кишок пробирает. Или это просто жрать хочется до одури?..

— Как у вас получается пугать даосов?

— Это искусство, — гордо отзывается Мин Шу, усаживаясь рядом с сестрой.

Сюэ Ян дает себе обещание, что обязательно выяснит подробности. А для начала нужно привести даочжана в чувство. Но от этих мыслей его отвлекает вопрос, заданный хором:

— Учитель, что вы там видели? На той стороне… Вы пробыли там почти полночи.