Всадники в грозу. Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors

Я перетащил свои шмотки в гостевую спальню на другой стороне дома, а затем животик Джулии стал округляться по мере того, как там рос ребенок бас-гитариста Allman Brothers Барри Окли. Я уже был почти готов был дать волю гневу, как пришло известие, что Барри погиб, разбившись на мотоцикле.

После такого рожать Джулии было предопределено. Я в порыве заявил, что позабочусь обо всем, будучи преисполнен сочувствия к Джулии и ее будущему ребенку и надеясь, что теперь она вновь будет со мной.

Она отказалась.

Ей хотелось съездить домой, во Флориду, на время беременности. Я давно хотел перевезти к себе брата, чтобы он пожил со мной, так что я оплатил ее путешествие. Как сказала Джулия, видишь, как удачно все совпало.

Мой брат, Джим — ты можешь помнить его по временам, когда мы ходили на спагетти к моей маме — жил на квартире в Вествуде (они тогда очень дешево сдавались) и ходил на приемы к психиатру, после того, как несколько раз отсидел в психбольницах. Однажды, когда я забирал его с очередного сеанса, он вел себя так беспокойно, что я боялся, что врач потребует немедленной госпитализации, или пропишет ему усиленные дозы успокоительного, или что-то в этом духе. Когда я зашел за ним в кабинет, он непрерывно дергал ногой, словно по ней ползали муравьи.

Я отвез его к нему домой и не узнал места. Я навещал его и прежде, но на этот раз там был полный бардак. Как после атомной бомбы. Грязная посуда в мойке громоздилась до потолка, вонючая одежда разбросана повсюду, а от одного взгляда на санузел можно было подхватить заразу.

— Ты этот аквариум хоть раз чистил? — осторожно спросил я. Стекло позеленело настолько, что рыбок было не разглядеть. В его квартире у меня возникло то же ощущение, которое я испытывал, находясь в одном лимузине с тобой. Словно попал в ловушку.

— Рыбкам нормально, — ответил мой брат. Он стоял вплотную, нависая над моей головой, и черная поросль у него на груди торчала из прорези футболки.

Взрослый мужик. Я ощущал, как его колбасит от несбалансированной энергии, он продолжал дергать ногой. От тебя тоже исходило похожее чувство неотцентрованности, только без всяких внешних физических проявлений.

Я предложил ему пожить недельку у меня, и мы переехали в мой дом. Он часами напролет говорил о том, что музыка теперь увлекает его куда сильней, чем живопись. Мне нравились его песни, но они были не совсем удобоваримы, плюс я переживал, что мой public image слишком велик, чтобы тянуть из-за спины близкого родственника. Какого ляда ему понадобилось выбирать себе ту же профессию? Живопись, кстати, у него была уникальная.

Разговоры на тему его проблем истощили меня совершенно. Интуиция подсказывала мне говорить как можно мягче, он был готов был сорваться на крик от любой резкой интонации. Когда он начинал психовать, я тоже начинал психовать. В эти моменты я чувствовал, что меня самого вот-вот захлестнет волна ужаса и паники. В книге Джона Перри «Far Side of Madness» (Дальний край безумия), написано, что во всех документально подтвержденных случаях, когда шизофрению удавалось подлечить, за этим стоял кто-то, посвятивший больному всю свою жизнь (минимум десяток лет безотрывной заботы). Я почувствовал себя так, словно пытаюсь удержать на плаву кого-то, не умеющего плавать. И понял, что не протяну и нескольких дней в роли психотерапевта. А ведь то был мой родной брат.