Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Погладила и часть белья.

Убрала посуду после обеда и в кухне.

Для кушанья и для мытья посуды самовар ставила льдом: рубила лед на кусочки и растапливала его в самоваре.

Напиленные Володюшкой поленья и доски рубила как будто угли. Сгорает в самоваре очень много, а топливо кончается. Кончаются и все «внутренние ресурсы» топлива. Мама вспомнила: «А конуры?» Володя: «Я с них-то и начал мобилизацию топлива».

Долги. Денег нет. Продуктов нет. Дров нет.

Дом надо бы защитить от ветра. Окна и двери не забиты — без стекол. Вычистить и чистить от кроликов и кур одну из двух комнат. Сшить все, что можно теплое маме, братьям и Ивану Васильевичу. Для этого разобрала сундук со старинными одеждами. Необходимо поставить чугунную (из чугуна) печку в кухне — легче будет готовить обед. Кончится таганок на загнетке печи. И сушить белье будет легче. Мама устроит печку сама в комнатах.

Из носков и верхних частей чулок сделала для мамы чулки и тщательно зашила для нее свою шелковую фуфайку. Мама позволила распорядиться всеми одеждами в сундуке и в шкафах. Надела мамино старинное платье с невероятно пышными, как воздушные шары, рукавами. Это платье очень изящное, светло-серое. Его мама носила в год коронации Николая II, и когда ждала моего появления на свет.

Когда я застегнула бесчисленное множество хитроумных крючков и крючечечков, пряжек и застежек, я оказалась высокой, тоненькой, прямой и старинной молодой дамой. Мама улыбнулась, Володя очень удивился, — как меняет платье внешность человека. «Не только внешность, но и самочувствие женщины, и даже норму ее поведения и манеры говорить», — пошутила я. До чего милое и красивое лицо у Володи. Вот с него можно было бы без всякого грима писать Ангела — грустного и сурового, с его не по возрасту вдумчивостью взгляда.

Отыскала наш чудесный старый атлас цветов, растений, птиц, животных, растений, камней, гадов, насекомых. Возник мир детской нашей жизни. Рисунки Коли на чистой тыловой стороне атласа напомнили фантастические увлекательные рассказы Коли («брехуны»), о приключениях его и братьев в разных странах (и даже веках!). Коля сам был всегда исследователем старых и новых стран и «чудес света» и всегда показывал свои коллекции мне и маме на том острове, где как будто мы с ней жили, а он прилетал «изо всех стран» на изобретенной им самим машине — птице-летуне. Она умела и плавать, и «бегать». В саду нашего теплого, светлого и просторного дома-замка рос и Аленький Цветочек (я любила эту сказку, и Коля учтиво пометил Аленький цветочек в наши «брехуны»).

Когда маме плохо, всегда можно утешить ее чем-нибудь, напомнив о Коле. Письма, вот этот атлас, рисунки, записные книжки. Я и Володя боимся — не заболеть бы мамочке. Иван Васильевич зябнет, сокрушается, непрерывно ноет, стонет, охает, жалуется, и все режет матушку правду, и предсказывает, и предвидит, и заранее говорит.