Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

«Мать, сестра, — как я любил их!., отчего теперь я их ненавижу? Да, я их ненавижу, физически ненавижу, подле себя не могу выносить. Давеча я подошел и поцеловал мать, я помню... Обнимать и думать, что если б она узнала, что... разве сказать ей тогда? От меня это станется... Гм она (под­черкнуто Достоевским. — Г. М.) должно быть такая же, как и я, — прибавил он, думая с усилием, как будто борясь с охва­тывающим его бредом. — О, как я ненавижу теперь стару­шонку! Кажется бы другой раз убил, если б очнулась! Бед­ная Лизавета! Зачем она тут подвернулась! Странно, одна­ко ж, почему я о ней почти и не думаю, точно и не убивал! Лизавета! Соня! Бедные, кроткие, с глазами кроткими... Ми­лые... Зачем они не плачут, зачем не стонут? Они все отда­ют... Глядят кротко и тихо... Соня, Соня! Тихая Соня!»

Тут в отрывистых, заглушённых восклицаниях Расколь­никова кроется весь замысел «Преступления и наказания». Кого же разумел Раскольников под словом она? Бесспорно

ростовщицу. Но это слово поставлено так, что можно, по пер­вому впечатлению, отнести его и к матери Раскольникова, на которую он, по настойчивому замечанию автора, очень похож лицом. Но для Достоевского внешнее сходство, как и все внешнее вообще, непременно соответствует чему-то внутреннему, отражая собою духовные категории. Духовно Раскольников похож на мать, поскольку смертный грех не до­стиг глубины его сердца и не отравил его окончательно. А что старуха, убитая Раскольниковым, такая же как и он сам, в этом сомнения нет. Он убил ростовщицу, заранее положив взять у нее ровно столько денег, сколько надо было ему для первого шага, «ни больше, ни меньше». Точно так же сама ростовщица обирала своих ближних, чтобы накопить такое количество золота, какое, по ее расчету, следовало оставить по завещанию монастырю, на вечный помин души. Конечные цели у Раскольникова и старухи разные, но способы добы­вать средства для достижения задуманного дела мало чем отличались у них друг от друга. Во всяком случае за замыслы и предприятия обоих заплатили сообща ими ограбленные, бедные люди. Все же, хотя это и звучит несколько странно, Раскольников и ростовщица — мечтатели. Обсчитывать и обирать других, грабить и убивать с тем, чтобы стать сверх­человеком, или с тем, чтобы возвеличить себя за гробом, завещав награбленное монастырю, разве тут не греза, не меч­та, нелепая и неосуществимая/ И не потому ли кажется Рас­кольникову, что и в другой раз убил бы он старушонку, если б очнулась, что, после совершенного им преступления, в душе у него зародилась тяга к самоубийству, до поры до времени бессознательная? Ведь убить себя значило бы для Раскольникова убить вторично своего злого двойника — ста­рую ведьму. Тот, кто убил, навсегда связан с убитым. Умерщвленный «здесь» живет «там» и влияет оттуда на судь­бу своего палача. К запоздалой попытке Раскольникова по­кончить с собою я еще вернусь, а сейчас замечу только, что между ним и «старой старухой» стоит роковой знак тожде­ства. Оба они совершенно одинаково не уступают в жизни, но берут и самоутверждаются, оба существуют паразитарно