Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

заговорить было надо: нельзя же идти молча рядом с незна­комым человеком и заглядывать ему в лицо.

«— Вы меня спрашивали... у дворника? — проговорил, наконец, Раскольников, но как-то очень негромко.

Мещанин не дал никакого ответа и даже не поглядел. Опять помолчали.

Да что вы... приходите спрашивать... и молчите... да что же это такое?

Голос Раскольникова прерывался и слова как-то не хо­тели ясно выговариваться.

Мещанин на этот раз поднял глаза и зловещим, мрачным взглядом посмотрел на Раскольникова.

Убивец/ — проговорил он вдруг тихим, но ясным и отчетливым голосом.

Раскольников шел подле него. Ноги его ужасно вдруг ослабели, на спине похолодело, и сердце на мгновение как будто замерло: потом вдруг застукало, точно с крючка сорва­лось. Так прошли они шагов сотню, рядом и опять совсем молча.

Мещанин не гладел на него.

Да что вы... что... кто убийца?-—пробормотал Расколь­ников едва слышно.

Ты убивец,—произнес тот еще раздельнее и внуши­тельнее и как бы с улыбкою какого-то ненавистного торже­ства, и он опять прямо глянул в бледное лицо Раскольникова и в его помертвевшие глаза.

Оба подошли тогда к перекрестку. Мещанин поворотил в улицу налево и пошел не оглядываясь. Раскольников остал­ся на месте и долго глядел ему вслед. Он видел, как тот, пройдя уже шагов с пятьдесят, обернулся и посмотрел на него, все еще стоящего неподвижно на том же месте. Разгля­деть нельзя было, но Раскольникову показалось, что тот и в этот раз улыбнулся своей холодно-ненавистною и торжест­вующею улыбкой».

И было в этом торжестве неумолимое, беспощадное зна­ние, не нуждающееся ни в каких вещественных доказатель­ствах, знание простолюдина, прямого непосредственного

представителя матери земли, поруганной идейным убийцей из образованных. Но с кем, и с такой невольной откровен­ностью, так зловеще интимно, один на один, мог говорить Раскольников, если не с собственной совестью им же самим смертельно уязвленной, изгнанной? Совесть тяжко согрешив­шего человека покидает его и потом приходит к нему, по сло­ву Пушкинского скупого рыцаря, как «незванный гость, до­кучный собеседник, заимодавец жадный; эта ведьма, от коей меркнет месяц и могилы смущаются и мертвых высылают».

Достоевский неизменно помнил «Пиковую даму» и «Ску­пого рыцаря» и, когда творил, перед ним, как ранее перед Пушкиным, властно вставала загадка человеческой совести. Достоевский знал, вслед за Пушкиным, что совесть может покинуть человека, а он ее потерять, как все мы обычно го­ворим, не понимая даже отдаленно глубочайшего значения этих слов.

Посетивший так неожиданно Раскольникова мещанин- изобличитель как раз и был заимодавцем жадным, беспощад­ным и грубым, по праву требующим возмездия от имени ма­тери земли и милых сердцу Достоевского простолюдинов — малых сих, не развращенных просвещением.

Для Раскольникова наступила пора расплаты, но пла­тить было нечем: его опустошенную душу терзали угрызе­ния совести, незваного гостя, но раскаяния идейный убий­ца не испытывал.

«Тихим ослабевшим шагом, с дрожащими коленями и как бы ужасно озябший воротился Раскольников назад и поднялся в свою каморку. Он снял и положил фуражку на стол и минут десять стоял подле, неподвижно. Затем в бесси­лии лег на диван... Так пролежал он с полчаса».

Он ни о чем не думал, только чувствовал, как распа­дается все его существо. «Перед ним проходили какие-то представления без порядка и связи... Предметы сменялись и крутились, как вихрь».

Повторялось то, что уже случилось с ним, когда, всма­триваясь в темнеющую воду канала, стоял он на мосту, и вдруг всё завертелось и заплясало кругом. Спасло его тогда от обморока внезапное появление призрака, вставшего рядом с ним и обернувшегося несчастной Афросиньюшкой.

«Раскольников открыл глаза и вскинулся опять навзничь, заломив руки за голову.

— Кто он? Кто этот вышедший из-под земли человек? Где был он и что видел? Он видел всё, это несомненно. Где ж он тогда стоял и откуда смотрел? Почему он только те­перь выходит из-под полу? И как мог он видеть, — разве это возможно? Гм!.. — продолжал Раскольников, холодея и вздра­гивая, — а футляр, который нашел Николай за дверью: разве это тоже возможно? Улики! Стотысячную черточку просмот­ришь — вот и улика с пирамиду египетскую. Муха летала, она видела! Разве этак возможно?» (Подчеркнуто мною. — Г. М.).