Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Ты его видел? — спросил Раскольников после некото­рого молчания.

Ну, да, заметил; твердо заметил.

Ты его точно видел? Ясно видел? — настаивал Рас­кольников.

Ну, да, ясно помню. Из тысячи узнаю, я памятлив на лица.

Опять помолчали.

Гм!.. То-то... — пробормотал Раскольников. — А то, знаешь... мне подумалось... мне все кажется... что это может быть и фантазия.

Да про что ты? Я тебя не совсем хорошо понимаю.

Вот вы все говорите, — продолжал Раскольников, — что я помешанный; мне и показалось теперь, что, может быть, я в самом деле помешанный и только призрак видел?

Да что ты это?

А ведь кто знает! Может, я и впрямь помешанный, и всё, что во всё эти дни было, всё, может быть, так только, в воображении...»

Раскольников нисколько не помешанный, но его норма совсем другая, чем у средних людей, которых обыкновенно принято почитать за здоровых, нормальных. Злое дерзание, как и всякий духовный опыт, приводит к познанию иных, чрезвычайных реальностей. Разумихин, встретив Свидригай­лова, хотел бы всего-навсего узнать, что это за человек, жи­вущий, подобно всем, в быту. Для Разумихина мир трех­мерен, для Раскольникова, испытавшего на себе всю правду слов апостола Павла — «всё мне позволено, но не все на- зидает» — мир еще и трехпланен. Раскольников, сам не пони­мая почему, боится Свидригайлова и чувствует, что тот «что-то знает». Но ведь и Свидригайлов также чувствует, что Раскольников «что-то знает». Именно это общее им обоим подспудное знание роднит их. Оба они побывали в темной обители зла и принесли на себе оттуда какие-то инферналь­ные осадки, черные радиации смертного греха. И уж если утверждать, что Свидригайлов всего только фантазия Рас­кольникова, то следует допустить и обратное — признать, что Раскольников всего лишь фантазия Свидригайлова. Но как отнестись тогда к остальным персонажам «Преступления и наказания»? Не придется ли принять и их за шаткую фан­тазию самого автора?

Н. Н. Страхов — мыслитель, не лишенный подчас про­никновенности, отметил в своих воспоминаниях, что, по его мнению, Достоевский иногда не отличал в разговорах фан­тастического от реального. Всепоглощающих позитивизма и рационализма второй половины девятнадцатого века Страхов преодолеть не мог, и потому в своих суждениях о художест­венной литературе следовал заветам реалистической школы, лишь смутно ощущая, что искусству присуще еще и нечто более духовное, но на общепринятом языке того времени не­выразимое. Вера в незыблемость реалистических заветов при­вела Страхова к весьма наивному суждению о Достоевском: «Часто мне приходило в голову, — писал Страхов, — что если бы он сам ясно видел, как сильно окрашивает субъектив­ность его картины, то это помешало бы ему писать; если бы он замечал недостаток своего творчества, он не мог бы тво­рить».