Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

«Стотысячную черточку просмотришь — вот и улика в -пира­миду египетскую. Муха летала, она видела!»

Теперь она снилась ему, как живая улика в мертвом царстве нечисти и злого колдовства. И как только, вслед за послышавшимся Раскольникову мгновенным треском сло­мавшейся лучинки, зажужжала и забилась муха, «в самую эту минуту, в углу, между маленьким шкафом и окном он раз­глядел как будто висящий салоп». «Зачем тут салоп?», — по­думал он, — ведь его прежде не было!..» — он подошел по­тихоньку и догадался, что за салопом как будто кто-то пря­чется».

Этот призрачный салоп олицетворял собою усиленную, безнадежную попытку Раскольникова забыть о своем злодея­нии, вытеснить его из памяти в самые темные закоулки души. Такими завесами все мы нередко пытаемся прикрыть до­кучные упреки совести. Но что возможно, в какой-то мере, наяву, того не удается проделать во сне, когда рассудок спит, а сердце бодрствует. Так было и с Раскольниковым: память его сбросила с себя принудительные путы. «Осторожно от­вел он рукою салоп и увидел, что тут стоит стул, а на стуле в уголку сидит старушонка, вся скрючившись и наклонив голову, так что он никак не мог разглядеть лица, но это была она».

Когда Раскольников убивал ростовщицу, он стоял у нее за спиною, от удара обухом топора по темени, она так и осе­ла книзу. В таком положении старуха и привиделась ему во сне. С той только разницей, что теперь она, непонятным об­разом, успела устроиться на стуле. Старая ведьма была жива!

«Он постоял над ней: «боится!» подумал он, тихонько высвободил из петли топор и ударил старуху по темени, раз и другой».

Не говорит ли это повторное покушение Раскольнико­ва на убйство во сне о том, что все наши поступки запечат­леваются в вечности и, умерев, мы снова увидим их нескон­чаемую вереницу и будем вынуждены повторить все наши преступные жесты, как имитирует преступник всё свои дви­жения на судебном следствии?

Но сколько бы ни ударял Раскольников старушонку по темени, «она даже и не шевельнулась от ударов, точно де­ревянная. Он испугался, нагнулся ближе и стал ее разгля­дывать; но и она еще ниже нагнула голову. Он пригнулся тогда совсем к полу и заглянул ей снизу в лицо, заглянул и помертвел: старушонка сидела и смеялась, — так и залива­лась тихим, неслышным смехом, из всех сил крепясь, чтоб он ее не услышал». Уж от этого одного можно было померт­веть от страха. «Вдруг ему показалось, что дверь из спаль­ни чуть-чуть притворилась, и что там тоже как будто за­смеялись и шепчутся».

Кто же там смеялся и шептался, кто приоткрыл дверь и казалось вот-вот выглянет оттуда? Уж не приспешники ли духа глухого и немого, крепко державшего в повиновении ду­шу Раскольникова? А старуха ликовала, что так ловко прове­ла своего палача. «Бешенство одолело его: изо всей силы начал он бить старуху по голове, но с каждым ударом топора смех и шопот из спальни раздавались все сильнее и слышнее, а старушонка так вся и колыхалась от хохота».