Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Здесь уже ни в чем не чувствуешь плоти, материи, здесь идет по призрачной, вернее же сказать, по сверхреальной улице не человек за человеком, но душа за душою, и это бес­плотное шествие душ стократ реальнее всех наших реально­стей. Не растрепанная действительность и не трезвый рас­судок, а лишенная всякой логики особая последовательность

соннных видений раскрывает человеку его судьбу и показы­вает, кто он такой по существу, в глубине, на самом деле.

Не доходя шагов десяти до идущего впереди человека, Раскольников вдруг узнал его и, — говорит Достоевский, — испугался. «Это был давешний мещанин в таком же халате и так же сгорбленный. Раскольников шел издали; сердце его стукало; повернули в переулок, — тот все не оборачивался».

Лишь войдя в ворота одного большого дома, мещанин обернулся «и опять точно как будто махнул ему. Раскольни­ков прошел в подворотню, но на дворе мещанина уже не бы­ло. Стало быть он вошел тут сейчас на первую лестницу. Раскольников бросился за ним. «Странно, лестница была как будто знакомая... Ба, это та самая квартира, в которой ра­ботники мазали... Как же он не узнал тотчас? Шаги впереди идущего человека затихли; стало быть, он остановился, или где-нибудь спрятался. Вот и третий этаж; идти ли дальше?.. Мещанин верно тут где-нибудь притаился в углу. А.' квартира отворена настежь на лестницу; он подумал и вошел».

Что за неведомая сила влечет князя в пушкинской «Ру­салке» — «невольно к этим грустным берегам?» В центре всего творчества Пушкина стоит человеческая совесть. Она и привела князя к месту содеянного им зла. Так же точно в «Преступлении и наказании» приводит она Раскольнико­ва, и наяву и во сне, туда, где он сам себя потерял. Совесть — заимодавец жадный, куда более беспощадный, чем злая старуха, дающая деньги взаймы под залог. Но вот убей ро­стовщицу, и душа твоя, искаженная грехом, обратится в по­добие этой старой ведьмы. Спастись можно только через рас­каяние. Но как придти к нему? Ведь то, что обычно называ­ют угрызениями совести, есть не что иное, как 'неутолимая тоска по потерянной совести, мучительное пребывание в бес­совестности, в преддверии ада. В это преддверие и вступала сейчас душа уснувшего Раскольникова, а совесть убийцы, при­нявшая облик мещанина в халате, снова стала невидимой и притаилась в ожидании где-то на лестнице. «В передней бы­ло очень темно и пусто, ни души, как будто всё вынесли; тихонько, на цыпочках, прошел он в гостинную: вся комна­та была ярко облита лунным светом; всё тут по-прежнему: стулья, зеркало, желтый диван и картинки в рамках. Огром­ный, круглый, медно-красный месяц глядел прямо в окна. «Это от месяца такая тишина», — подумал Раскольников, — он верно теперь загадку загадывает». Он стоял и ждал, дол­го ждал и чем тише был месяц, тем сильнее стукало его серд­це, даже больно становилось. И все тишина».