Мой друг Адольф, мой враг Гитлер [litres]

«Никто не может приказывать СА», – кричал Рем и составил свой собственный план марша.

Вечером накануне своего отъезда в Штаты я получил приглашение на светский раут и представление кабаре в штаб-квартире СА на Штандартенштрассе в Берлине. Я решил, что просто заскочу на пару минут, и прибыл в фойе очень поздно, обнаружив праздник в самом разгаре. Я собирался извиниться и исчезнуть, поэтому отправил позвать Рема и стал ждать. Я стоял и смотрел на роскошно обставленное помещение: гобелены, дорогие картины, восхитительные хрустальные зеркала, ковры толстого ворса и сверкающую антикварную фурнитуру. Выглядело это как публичный дом для миллионеров. Из большого зала внутри донеслись звон бокалов и гул аплодисментов и разговоров, среди которых фальцетом выбивался чей-то неприятный скрипучий голос.

Главная дверь распахнулась, и оттуда, шатаясь, появился Рем со своими сверкающими пухлыми щеками, с толстой сигарой в одной руке, он был явно пьян. Едва поприветствовав меня, он тут же разразился самой необычной речью, которую я от него когда-либо слышал, проклиная, крича и угрожая, – насколько я понял из потока слов, главным объектом его ярости был генерал Райхенау. «Скажите этому своему дружку, что он свинья, – примерно таков был тон его речи. – Гитлер на его стороне, и он не делает ничего, только угрожает мне и СА». «Возможно, он опасается эффекта такого количества демонстраций СА на международное и в особенности на французское общественное мнение», – попытался возразить я. Это привело его в ярость: «Но что это значит? Время указать французам их место», – прокричал он. Он бредил как умалишенный. «Ради Бога, Рем, следите за своими словами», – взмолился я и в конце концов смог высвободиться и уехать. Я не мог понять ничего из того, что он говорил, и гадал, какие темные игры ведутся за кулисами.

Теперь Рем был мертв. Мне удалось избавиться от того газетчика и его коллег, объявив со всей честностью, что я не имею ни малейшего представления, что случилось. Сведения о планировавшемся мятеже не имели никакого смысла и стали выглядеть еще более абсурдными, когда в тот список попали новые имена. Шляйхер, Штрассер, Бозе из кабинета Папена. Детали совершенно не складывались в понятную картину. Какое-то время я подумал, стоит ли мне возвращаться, но моя семья была все еще там, поэтому я предусмотрительно отправил послание Нейрату через немецкого генерального консула в Нью-Йорке, и он сообщил, что я должен вернуться любой ценой. Я снова оказался на борту «Европы».

По английскому радио мы слышали извинения Гитлера, принесенные им перед рейхстагом, за свои действия. Будучи, возможно, единственным человеком на борту, знавшим ситуацию изнутри, я был совершенно сбит с толку и зол как никогда. Самым необычным стало заявление Гитлера, что его крайне удивило и вызвало у него отвращение свидетельство гомосексуальности Рема. Я знал, что это была откровенная ложь. Летом 1932 года в середине предвыборной кампании в рейхстаг один журналист по имени Белл, снискавший расположение Рема, написал весьма подробный рассказ о том, какую жизнь вел шеф СА, который растиражировали все оппозиционные газеты. Помню, как Гитлер сидел на складном стуле в какой-то пивной на открытом воздухе и с каменным лицом читал эти репортажи и кусал свой ноготь, что было верным знаком приближающейся бури.