Мой друг Адольф, мой враг Гитлер [litres]

Однажды днем я сидел в своем офисе, когда позвонил Отто Дитрих: «Ханфштангль, вы должны немедленно приехать в „Кайзерхоф“. „Ему“ не с кем пить чай. Все куда-то разъехались, а я просто не подхожу для этого». Я застонал.

Казалось, будто я дошел до положения своего рода пробки-затычки в рейхе. Я нашел Гитлера в его любимом дворе с пальмами, недалеко от наигрывающего что-то венгерское оркестра. Я понял, что он желал, чтобы его развлекали, поэтому мы сели и стали разговаривать о Вагнере и Людвиге II, вальсах Штрауса и о том, как жаль, что он так и не научился танцевать, а во время беседы Гитлер отстукивал ритм мелодий по столу. Тем временем холл наполнился людьми. Слухи о том, что Гитлер в отеле, всегда распространялись очень быстро, я думаю, не один официант заработал дополнительные чаевые за эту новость, вовремя сообщенную по телефону.

Не могу сказать, чтобы собравшаяся публика была первого класса. Там было несколько посетителей из провинции, которые, без сомнения, увозили домой чересчур красочные истории об этой встрече, но в основном общество состояло из сильно разряженных дам, не совсем из полусвета, но и не слишком респектабельных, укутанных в меха и в такое же количество французских духов. До прихода Гитлера к власти вокруг него не было столько женщин, часто из хороших семей, которые бы связывали себя с его партией из идеологических соображений, как это стало происходить в последние пару лет. Парад в «Кайзерхоф» состоял из того непостоянного и беспомощного слоя общества, который всегда находит удобным быть ближе к успеху. Я вспомнил его пропагандистские лозунги о спартанской жизни и о настоящей немецкой женщине, на которой держится весь дом, которая не курит, не пьет и не пользуется косметикой. В реальности все было наоборот. Гитлер смотрел на всех этих прогуливавшихся женщин взглядом, который можно было бы назвать развратным, если бы он был способен на разврат.

«Die blonde Front[59]неплохо представлен сегодня», – кисло заметил я. Место выглядело как Венерина гора в метрополии. Гитлер резко вернулся к своей трагической роли Тангейзера. «Mein lieber Ханфштангль, с моей личной жизнью покончено», – сказал он. Тем хуже, подумал я. Не было никаких очевидных свидетельств, что его вкусы стали менее дикими. Примерно в это время или, может быть, чуть позже близкие к партии люди стали говорить о двух маленьких девочках из балета, которых привел отвратительный Геббельс, их время от времени видели выходящими из задних ворот рейхсканцелярии рано утром. Они были сестрами и всегда ходили вместе, так что истории, связанные с ними, никак не указывали, что Гитлер стал нормальным, наоборот. Позднее, уже во время моего бегства, ему начало нравиться наблюдать за танцовщицами из кабаре и акробатками в мюзик-холле «Скала», и чем меньше на них было одежды, тем это больше нравилось Гитлеру. Я встретился с одной из них в моем изгнании в Лондоне, и больше всего ей бы подошла характеристика – опытный циник. «Вы знаете, мистер Гитлер – просто старый вуайерист», – сказал она, скорчив гримаску.