Мужество любви [Автобиографический роман]

На одной из репетиций (уже был январь) я повстречался с местным уполномоченным Главреперткома Михаилом Пенкиным — темно-русым молодым человеком с глазами каштанового цвета. Его рецензии печатались в «Сталинградской правде» и в столичном журнале «Театр». Пенкин в Москве окончил педагогический институт и на всю жизнь, как заявил мне, связал себя с искусством и журналистикой. На работу в Реперткоме смотрел как на переходную ступень.

— Наконец-то обрели своего драматурга! — удовлетворенно сказал Пенкин. — Можете быть покойны: пьеса в руках Всеволода Михайловича. Остались еще в ней некая декларативность, социологические реминисценции, но это дело поправимое… Постараюсь чаще бывать на репетициях, смотреть не только контрольным оком, но и как театральный критик… Какую следующую пьесу задумываете?

— Даже страшно сказать: об обороне Царицына!

— Прекрасно! По мотивам «Хлеба» Алексея Толстого?

— Нет, оригинальную. По мотивам истории.

— Да! За трудную беретесь задачу… В пьесе нужны образы вождей.

— В том-то и сложность.

— Поможем!

В одно апрельское утро позвонил Энгель-Крон и сказал, что на послезавтра назначена генеральная репетиция «Любви и ненависти». Решено показать ее делегатам городской партийной конференции.

— Пьеса будет принята хорошо! — предсказывал он.

Не успел я, поговорив с Энгель-Кроном, повесить трубку, как в передней затрещали звонки.

В дверях стоял Свэнов.

— Свэнчик?!

— Борька, черт!

Мы обнялись так, что кости захрустели.

— Во сне или наяву?

— Наяву! — Свэнов гордо приподнял голову. — Непорочен, яко агнец!

Лицо у него было бледно-серое, глаза ввалились. Вера и Мария Яковлевна не знали, куда его усадить, чем повкусней угостить. Он опустился на диван: пусть немного успокоится сердце. Потом снял пиджак, расстегнул ворот сорочки, уселся за стол на свое привычное место.

— Моим «делом» занимался очень человечный товарищ.

Весь день мы провели вместе. Каждому было что рассказать… В сумерках пошли в город, в театр.

Боже мой, что там поднялось! Все, начиная от гардеробщика и кончая Энгель-Кроном, обнимали и целовали Свэнова.

Короткова распорядилась помещать его фамилию на афишах «Анны Карениной». Восстановили моего соавтора и в штате редакции, назначили выпускающим газеты.

— Все хорошо! — был доволен он. — Жаль только, что не могу совмещать ночное бдение в типографии с драматургией.

…Наступила генеральная репетиция. Меня и Свэнова усадили в директорскую ложу. Театр был переполнен. Погасла люстра. Любимая торжественная минута: сейчас — занавес… Но вдруг на авансцену выплыла Короткова. Прожекторный луч осветил ее округленную фигуру с бурно поднимавшейся грудью, скользнул по растрепанной прическе и остановился на лице, выделив горевшие навыкате глаза.

— Дорогие товарищи делегаты! — срывающимся голосом заговорила она. — Мы показываем вам в порядке закры-то-го (она раздельно произнесла это слово) просмотра пьесу местного автора Дьякова. Театр много работал с драматургом. Но, возможно, есть еще недостатки. Если вы, дорогие товарищи, обнаружите что-либо такое… понимаете?.. прошу сигнализировать в письменном виде, можно и лично, в отдел по делам искусств.