Мужество любви [Автобиографический роман]

Москва… Каждый раз, приезжая в столицу, чувствуешь себя на голову выше и спокойно, как птенец под крылом матери-орлицы. Прежде чем идти к Ромашову, я поехал в журнал «Октябрь», к Панферову. Он же подталкивал на драматургическую стезю, пусть помогает!

Федор Иванович принял меня в конце рабочего дня, после заседания редколлегии. Вид у него усталый. Под глазами мешки. Кабинет — в густом папиросном дыму. «Топор можно вешать!» — сказал он и открыл форточку. Предложил сесть. Вопросительно посмотрел на меня.

— Вы когда-то рекомендовали мне заняться драматургией. Помните, Федор Иванович?

— Помню!.. Курите! — Он подвинул коробку папирос.

— Спасибо, не курю… Я последовал вашему совету. Инсценировал, в соавторстве с одним литератором, «Анну Каренину». Теперь написал оригинальную пьесу.

— Лады!

— Я понимаю: у вас невероятная загруженность…

— О чем пьеса?

— О разведчиках, засылаемых в СССР.

— Злободневно. Сдали в Репертком?

— Еще нет. Привез показать Ромашову. Но хотелось бы знать и ваше мнение.

Он помолчал. Вызвал секретаршу, передал какие-то бумаги. Полистал календарь.

— Ночью прочту. Заходите завтра часиков… в одиннадцать.

— Большое спасибо!.. Вы, конечно, слыхали о хабаровских новостях?

— А?.. — Панферов насторожился. — Время прояснит… Так завтра, старина, в одиннадцать… прошу!

На другой день, в одиннадцать, я был в «Октябре». Панферова не застал. Его вызвали, как сказала секретарша, на совещание в Союз писателей. Она вернула мне пьесу. К пьесе была приложена записка: «Дорогой Борис Сергеевич! Я — за Ф. П.».

И вот я у Ромашова. Старинная мебель красного дерева. Пол в кабинете покрыт мягким ковром. Борис Сергеевич в халате и домашних войлочных туфлях работал за письменным столом. Принял меня любезно, по-простецки. Познакомил с дрессированным псом: по приказу хозяина он подавал в зубах ту газету, которая была ему названа… Прочитав письмо Энгель-Крона и записку Панферова, Борис Сергеевич оживился.

— Ну-ка, ну-ка, что вы там сочинили?.. Приходите послезавтра за «кочкой зрения», — шутливо сказал он. — А я вот завершаю новую пьесу «Родной дом». Пошлю Всеволоду Михайловичу. Какой талантливый режиссер! Дорожите его дружбой!

Вторая встреча с Ромашовым была еще более непринужденной. Борис Сергеевич «окрестил» пьесу, отметил на полях рукописи недостатки, кое-какие по ходу чтения исправил сам. Звонил начальнику Реперткома (еще до моего появления), сказал свое мнение.

Вручил мне контрамарку в Малый театр, на свою пьесу «Бойцы».