Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

В девятнадцатом веке еще не было точных терминов, определяющих по существу различные области искусства. В «Дневнике писателя» Достоевский говорит о литературных типах и характерах, не подозревая даже, что ни тех, ни дру­гих в его творчестве не имеется. Глубочайшую разницу в ис­кусстве между типом, характером и личностью стали ясно понимать и отмечать только в начале двадцатого века. Пер­вым у нас в России детально заговорил об этом молодой автор Аскольдов (вскоре затем расстрелянный большеви­ками). Он справедливо причислил Достоевского к художни­кам, творчески отражающим личность человека, всегда незаменимую, единственную, но повторяющую собою, не­пременно на свой лад, всё, в иных сочетаниях присущее лю­дям. Душа Раскольникова показана нам как бы в разрезе и по ней каждый может, в той или иной степени, в тех или иных соотношениях, судить о состоянии собственного внут­реннего мира. Надо научиться любить ближнего и беспо­щадно видеть себя в его грехах и пороках. В этом, по Досто­евскому, единственный путь, ведущий к восстановлению падшего Адама.

*

В деле об убийстве ростовщицы не имелось у судебного следователя никаких вещественных данных, неопровержимо уличающих Раскольникова, была лишь одна, «всегда о двух концах проклятая психология». Но вот имелась еще и Родина статейка, появившаяся за два месяца до того в журнале и попавшаяся на глаза Порфирию Петровичу. В ней острый взор человека, от природы умного и многое в жизни испы­тавшего, мог найти кое-что посущественнее психологии. Эта статейка, как некий радиоприемник, была напитана злыми токами, уже тогда пробегавшими по судорожному телу тяж­ко заболевшей России. «Книжные мечты и раздраженные сердца», о которых, в связи с убийством ростовщицы, гово­рит Порфирий Петрович, принадлежали не просто грешным, как всегда себялюбивым и завистливым людям, но одер­жимым российским умникам из образованных, признавшим себя за особых существ, находящихся вне быта, вне сослов­ных подразделений, вне вековых традиций и обычаев, вне государства, истории и религии, словом, вне всяких «предрассудков». При таком вполне беспочвенном положе­нии им оставалось только из принципа переступить через все принципы, что и попытался сделать Раскольников. Для этого надо было ему, по примеру умников, «съехать на ве­ковые вопросы и парить на воздусех», как выражается Пор­фирий Петрович, иначе говоря, очутиться вне истинного бы­тия. А всем известно, кто именно дух небытия.