Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

В молодости Достоевский прошел через подполье в оди­ночестве, потом через подполье коллективное и лишь после разразившейся грозы, попав на каторгу, познал, пребывая на аршине пространства, отпущенном ему судьбою, что пиры злоумышления хоть и блистают «разнообразием брашен, но вкус один во всех».

Повторяю, предвидения Достоевского обретаются в его художественных творениях, но не в «Дневнике писателя», во многом немощном. Свои заветные предчувствия и мысли Достоевский часто выражает устами своих персонажей, поло­жительных и отрицательных. Всё, что говорит Разумихин, обращаясь к Порфирию Петровичу и Раскольникову, о рус­ских социалистах, революционерах по профессии, отражает мнения самого автора «Преступления и наказания» и ныне звучит как пророчество. Идеи, витавшие тогда в воздухе рос­сийской столицы, блистали разнообразием оттенков, но по существу являли собою всё ту же единую и неделимую рево­люцию, зародившуюся во Франции и перекинувшуюся в Рос­сию в начале девятнадцатого столетия.

Хотели ли русские ницшеанцы до Ницше или не хоте­ли, но объявленный ими бунт был ответвлением той же, все той же революции. Восстание на Бога, как бы оно ни назы­валось, ослепляет человека и ведет к преступлению.

Разумихин, обращаясь к Раскольникову и Порфирию Петровичу, заговорил о «воззрениях социалистов». «Извест­но воззрение: «преступление есть протест против ненормаль­ности социального устройства», — и только и ничего боль­ше, и никаких причин больше не допускается, — и ничего!.. Всё у них потому что среда заела — и ничего больше. Люби­мая фраза! Отсюда прямо, что если общество устроить нор­мально, то разом и всё преступления исчезнут, так как не для чего будет протестовать и всё в один миг станут правед­ными. Натура не берется в расчет, натура изгоняется, нату­ры не полагается! У них не человечество, развившись истори­ческим живым путем до конца, само собою обратится, наконец, в нормальное общество, а напротив, социальная си­стема, выйдя из какой-нибудь математической головы, тот­час же и устроит все человечество и в один миг сделает его праведным и безгрешным, раньше всякого живого процес­са, без всякого исторического и живого пути! Оттого-то они так инстинктивно и не любят историю. Оттого так и не любят живого процесса жизни: не надо живой души! Живая душа жизни потребует, живая душа не послушается механи­ки, живая душа подозрительна, живая душа ретроградна! А тут хоть и мертвечинкой припахивает, из каучука сделать можно, — зато не живая, зато без воли, зато рабская, не взбун­туется! И выходит в результате, что всё на одну только клад­ку кирпичиков да на расположение коридоров и комнат в фаланстере свели! Фаланстера-то и готова, да натура-то у вас для фаланстеры еще не готова, жизни хочет, рано на клад­бище! С одной логикой нельзя через натуру перескочить! Ло­гика предугадает три случая, а их миллион! Отрезать весь миллион и всё на один вопрос о комфорте свести. Самое лег­кое разрешение задачи! Соблазнительно ясно, и думать не надо... Вся жизненная тайна на двух печатных листках уме­щается!».