Магнолии были свежи (СИ)
- Автор: Ann Michaels
- Язык: русский
- Жанр: Исторические любовные романы
Электронная книга - «Магнолии были свежи (СИ)». Краткое содержание книги:
— Я становлюсь похожей на нее. — после долгой паузы выговорила она. — С каждым днем я становлюсь ее копией. Всю жизнь мама говорила, что я унаследовала ее характер, и что удачно борюсь с ним. Каждый раз я выигрывала, и каждый раз думала, что будет, если в один день выиграет она. И вот, началось. — приглядевшись, он заметил, что ее мелко трясет. — Хильда, она мне не бабушка, она не может быть мне бабушкой, и все равно с каждым днем я вижу схожесть. И это отвратительно.
— Что вы имеете в виду?
— Она вызывает во мне самое худшее, что есть. — Мадаленна говорила тихо, но лучше было бы, если она кричала. — Я каждый день думаю, что хочу спалить весь дом, чтобы все исчезло без следа. Я ненавижу ее, и эта ненависть такая же ужасная, какая и у нее. А недавно, недавно, — она почти захлебывалась в своей отповеди. — Я спровоцировала скандал. Сама! Я знала, что последует за моими обвинениями, но все равно продолжила их говорить. Я видела, как волнуется отец, но не могла остановиться, меня что-то несло. Я становлюсь монстром, точно таким же, как и она. И самое ужасное, что виновата я в этом сама.
Незнакомая нежность проснулась в нем, когда он взял ее за руку. Он и раньше ощущал это чувство, но оно было привычным по отношению к Линде и врожденным — к Джейн. А тут; что-то рождалось в нем, когда он видел ее, безутешную, считающую себя чудовищем. Бедная девушка, она и не могла допустить того, что ее мысли были такими привычными для большинства, и мало кто испытывал угрызения совести — такими обыденными они становились с прошествием времени. Сначала люди смирялись с тем, что им не нравилось, а потом смирение перерастало в ярость, тщательно скрываемую и будничную. Она же сопровождала их по жизни и становилась неизменной; Гилберта это тоже не обошло стороной. Но Мадаленна не принимала эту чувство, старалась бороться с ним, но Эйдин понимал, пока она жила в этом доме, рядом с Хильдой, одна атмосфера взращивала бы в ней гнев. Как отец он посоветовал бы ей принять это и постараться не обращать внимания. Но, к счастью, таковым он не был. Он был ее другом и видел, что эта агония сможет в ней добить то, что она старательно оберегала — доброту, свет и тепло. Руки у нее стали совсем холодными, и он натянул поверх них свои перчатки. Те были в два раза больше ее собственных, но, во всяком случае, грели они не хуже. А Мадаленна будто и не заметила этого; она смотрела на скалы стеклянным взглядом, и ее сухая тоска неприятно шваркала по нему самому.
— Во-первых, скажу банальность, но сейчас вам надо успокоиться. Посмотрите на меня, — он аккуратно повернул ее за плечи к себе так, чтобы видеть ее лицо. — Вы — не монстр и не чудовище. И не перебивайте меня. Мадаленна, — он и сам не заметил того, что назвал ее по имени. — Вы не виноваты в том, что чувствуете. Вы не спалите дом, не убьете свою родную бабушку просто потому, что это не ваши чувства. Вы сами сказали, что у каждого из нас есть своя темная сторона, но это вовсе не означает, что в вас она победит. Ваше воспитание, ваш характер, те принципы, которые дали вам ваши родители, ваша мама, вот это все так долго в вас взращивалось и дало такие хорошие плоды, что никакие темные мысли не станут вольны над вами.
Дыхание ее постепенно становилось спокойным, да и дрожь не сразу, но начала проходить, и ее плечи не так часто вздрагивали в его руках. Мадаленна смотрела прямо на него, и он чувствовал, как в нем рождалась особая приятная волна. Она была сильной девушкой, но каждому нужна была поддержка, и не ее была вина, что в свое время она не смогла ее получить.
— Но моя ответственность…
— Я не снимаю с вас ответственности за ваши слова. Вы должны следить за тем, какое влияние оказывает на вас Хильда, и я уверен, что у вас будет получаться. Но нельзя требовать от только начавшего свое выздоровления человека, чтобы он вскочил на ноги и побежал куда глаза глядят.
— Что вы имеете в виду? — он вытерла глаза платком, и он с облегчением заметил, что ее щеки снова стали розовыми.
— Я имею в виду, что вам стоит уехать.
— Но…
— И как ваш хороший знакомый, — продолжал он. — Я понимаю ваше стремление оставаться с семьей. И это правильно. Вам надо уехать на другую квартиру, в общежитие, в конце концов. Так вы будете рядом с вашими родителями, но при этом будете строить свою собственную жизнь. Вы согласны?
— Да, — закивала Мадаленна. — Да!
— Отлично, тогда завтра, — Гилберт посмотрел на часы. — Да, сегодня уже поздно, завтра я вам покажу отличное место около кампуса, и вы скажете, согласны или нет.
— Я согласна. — выпалила она, и Эйдин улыбнулся.
— Вы же даже еще не знаете, что я вам предлагаю.
— Я слышала, что там живет Дафни, ей все нравилось. И я вам доверяю, сэр.
Тепло, тепло, откуда ему только было взяться на этом холодном заливе, продуваемом всеми ветрами. Однако ему было так жарко, словно внутри него была печка, накаленная до красноты.
— Отлично. А как ваш преподаватель я отошлю своего лучшего студента подальше от всех проблем. Куда-нибудь. — он посмотрел на старый маяк. — В самый дальний угол Италии, например.
— Но, мистер Гилберт…
— Не беспокойтесь, ваш хороший знакомый сообщит вашему преподавателю, как важно ваше присутствие для ваших родителей, и ваш профессор исполнит свое обещание только к концу февраля.
Мадаленна улыбнулась. Несмело; так иногда пробивалась радуга после дождя, изредка поблескивая на мокрых листьях от дождя. Улыбка появлялась не сразу же, она медленно расцветала и начинала с глаз — там появлялся мягкий свет, как два уличных фонаря зажигались, и мало кто мог удержаться и не улыбнуться в ответ.
— Я еще не сказала родителям.
— И не надо, я скажу сам. Вдруг вы струсите?
— Сэр!
Он специально подначивал ее, так невозможно было смотреть на то страдание, скользившее по ней тенью и скрывавшее под собой сгусток энергии, которая и вела ее за собой. Мадаленна сразу же съеживалась, пряталась в себе, и ему была невыносима мысль о том, как часто ей приходилось так бороться с собой.
— Мне кажется, нам стоит пройтись. Пойдемте.
Она быстро встала со своего места, но на руку не оперлась — засунула руки в карманы и пошла вровень с ним. Песок проваливался под подошвами ботинок, и редко до них долетал звук далекой пластинки — кто-то взял с собой граммофон. Этому месту была нужна тишина и нечастые крики чаек. Время близилось уже к двум часам, и день, такой короткий в ноябре, медленно подходил к концу. На горизонте засерело заходившее солнце. Выглянувший луч окрасил небо в грязно-розовый и скользнул по спутанным волосам Мадаленны, отчего те засияли медным. Они шли не останавливаясь и не говорили. Молчание было их общим заговором, они не нарушали гармонии и тихо говорили сами с собой. Не заметил он, как они дошли до маяка. Издалека казавшийся белоснежным, вблизи он был уже полуразрушенным, и где-то зияли пустые отверстия без кирпичей, а окно было затянуто пылью. Мадаленна без труда вскарабкалась по ступенькам и подошла к периллам — раньше оттуда высматривали тонущие корабли и посылали лучи спасения. Она же тоже писала про маяк и понимала, как был важен свет. Хотя нет, даже не свет, а сама надежда, что в непроглядной тьме вдруг вспыхнет, пусть даже слабо, луч и осветит дорогу.
Эйдин поднялся вслед за Мадаленной и посмотрел на воду. Спокойная, прозрачная настолько, что на дне были видны все камни — она манила к себе, так и зазывая прыгнуть, а потом волны позаботятся о том, чтобы путнику не было душно и больно. Может быть, Джеймс тоже тогда так подумал и решил прислушаться к зову природы? Все считали, что это был несчастный случай, но сейчас Эйдин впервые подумал об этом, как о преднамеренном решении. Джеймс вел тихую жизнь, ему было что терять — дом, работа, семьей только не успел обзавестись. Но было ли у него то, ради чего он мог жить? С правой стороны груди закололо, как кололо каждый раз, когда он думал о брате, но Гилберт развивал опасную мысль дальше и дальше, не обращая внимания на боль. Джеймс был куда успешнее в искусстве, чем он, Эйдин; ему все пророчили будущее великого научного работника, и разве можно было просто так занимать его место? Кто дал ему право жить, пока Джеймса не было рядом, ведь все его заслуги были заслугами брата. Был бы Джеймс здесь, Эйдину никогда не добился того, что имел сейчас. Боль разрасталась все сильнее, а водная гладь становилась все мутнее, казалось, из воды соберется целый облик. Вот, еще немного, и покажутся глаза, рот и… Внезапно его руку накрыла теплая ладонь, и чей-то голос позвал его за собой. Вода стала снова прозрачной, и боль медленно начала отступать. Он все еще был здесь, он все еще мог дышать и смотреть на этот мир.