Магнолии были свежи (СИ)
- Автор: Ann Michaels
- Язык: русский
- Жанр: Исторические любовные романы
Электронная книга - «Магнолии были свежи (СИ)». Краткое содержание книги:
— Этот… Этот… Осел! — наконец выговорила она. — Он постоянно рядом с ней. А ты даже ничего не замечаешь!
— Джейн, милая…
— Как так можно? Она же замужняя женщина!
— Надеюсь, ты этого ей не сказала?
— Разумеется, сказала. — она воинственно сжала руки в кулаки.
— Дочка, — он присел перед ней на колени. — Ты же сама знаешь, что такое свет и какие у него правила. Мама просто играет в игру, вот и все.
— А ты? — в ней проснулась похмельная язвительность. — У тебя уводят жену, а ты и глазом не моргаешь.
— Джонни не уводит ни мою жену, ни твою маму. — Эйдин взял со стола яблок и положил в карман. — Он осел, и этим все сказано. У нас все хорошо.
— Папа!
— Иди, приведи себя в порядок, а вечером сходим с тобой в ресторан. Мы давно с тобой не были у «Феличи».
— А мама тоже пойдет с нами?
— Нет, — он накинул на себя пальто. — У мамы много дел.
С минуту он наблюдал за тем, как в Джейн боролись разные чувства, но потом дочь махнула рукой, одернула платье и медленно пошла на кухню — там ее уже ждал Бассет с неизменным томатным коктейлем; одно время он помогал ему справляться с похмельем, а теперь пришла пора дочери. Эйдин взял ключи и вышел на безлюдную улицу; время близилось к девяти утра, но на бульваре не было ни одного прохожего, и редко проезжала пара автомобилей. Зато все окна домов были оранжевыми, и за занавесками мелькали изредка тени. Его девочка слишком много пила для своего возраста, и даже если кто-нибудь в ответ на это ему возразил, что для двадцати лет трезвая голова — признак плохого тона, Гилберт бы покачал головой. Только сейчас он понял, что на это была особая причина. И ему необходимо было принять меры, пока его семья не превратилась в тонущий корабль, и с него не побежали первые потерпевшие.
***
Дорога на залив пролегала через Портсмут, и когда он въехал на главную портовую дорогу, ему показалось, что он попал в город-призрак. Графичный, с красными черепичными крышами, брусчатыми тропинками и редкими силуэтами пароходов на туманном горизонте, Портсмут казался одиноким, но от того становился еще более прекрасным. Голые ветки деревьев медленно били по крыше автомобиля, и Эйдин успел привыкнуть к этому равномерному постукиванию. Осень была интересной порой — ее цветение заключалось в медленном увядании, и чем сильнее затягивался этот процесс, тем прекраснее он был. Ему вдруг захотелось вытащить походный блокнот и записать туда эту мысль, чтобы потом сказать об этом мисс Стоунбрук; это уже становилось привычкой.
Когда он выехал из города, дорога пошла более ухабистой, прыгая с кочки на кочку, он улыбался без причины, и его не покидало чувство, что он едет на встречу какому-то приключению, очень интересному, которое перевернет всю его жизнь. Обычно в его возрасте стоило задуматься о том, что наоборот устаканит все его существование, например, о грамотном вкладе, но это было до ужаса скучно, и впервые Эйдин порадовался, что Джеймс не дожил до сорока — тогда бы ему тоже пришлось столкнуться со всей это канителью, а он не терпел ничего занудного. Делая крюк по дороге, он вдруг заметил знакомые очертания и внезапно остановил машину. Из-за голых деревьев виднелся огромный особняк Стоунбрукмэнор. Неестественно белый среди темной зелени и сероватого неба, он грозно глядел в пустоту темными окнами, а на крыше извивались уродливые трубы. Как можно было жить здесь, в этой мрачной обстановке и не сойти с ума, он не представлял. Эйдин любил Портсмут, любил провинциальные уголки Англии, но искренне ненавидел подобные замки, которые душили каждого своей историей и неспеша завязывали узел на шее своими родовыми ветвями. Диктор радио отвлек его от мыслей сообщением, что уже десять утра, и Гилберт быстро завел машину.
Длинные белые автобусы уже стояли на каменистой аллее около пляжа, уходившего под гору, а внизу плескалась вода — холодная, ноябрьская. Эйдин вдохнул побольше воздуха и, поправив воротник пальто, зашагал по песку вниз. Пляж в это время года был совсем пустым, и кроме небольшой группы студентов там никого не было. Редкие козырьки узких скамеек неярко тускнели вдалеке — синие, красные, зеленые — их цвета поблекли под светом солнца, но к следующему сезону они были готовы снова засиять. Желтый песок не хрустел под ногами, и подошвы ботинок оставляли фигурные следы на мягкой поверхности. Где-то все еще зеленела трава; иногда ему встречались пара кустов, а другой раз — зеленые холмы, где трепетала от ветра острая осока, уже пожухлая и не такая режущая. И было небо; бескрайнее, белое небо, сливающееся где-то на горизонте с водой, спокойной, готовой заковать себя в первый лед. Все было спокойствием, все было искусством, даже полузаброшенный маяк, чернеющий на далекой скале. И Гилберт почувствовал что-то сродни преподавательской гордости — его студенты, они все это чувствовали, видели и понимали; значит, все было не зря.
Его встретили радостными приветствиями; он не опоздал и приехал вовремя. Вся счастливая компания только-только распаковывалась, на свет выходили небольшие альбомы, тубусы с карандашами, даже фотокамеры, и во всем этом чувствовалось особое единство, будто все собрались не на открытый урок, а на веселый пикник, и теперь готовились бегать друг за другом, смотреть на облака и обжигаться горячим чаем. Однако все же это были уже студенты, взрослые люди, и вели себя они соответственно: раскрывали толстые книги, медленно разбредались по пляжу и, что удивительно, расправляли пледы. Правда, к неожиданной радости Гилберта, кто-то все-таки забыл теплое покрывало, и он с гордостью отдал пару цветных. Все были на месте, кроме Мадаленны, ее он не досчитался, однако Дафни сразу подошла к нему и тихо сообщила, что «мисс Стоунбрук пошла искать материалы для одной инсталляции». Звучало интригующе, и Эйдин мог только гадать, что Мадаленна могла искать на путстынном пляже для своей поделки — камни, палки или ракушки? Он старался не смотреть по сторонам и не высматривать рыжие локоны — в такой день они должны были блестеть еще ярче, и, расстелив покрывало, он присел на влажный песок немного поодаль от студентов, где стояла плетеная корзинка, и вытащил небольшой альбом. Когда-то он мечтал стать художником, мечтал отображать на бумаге ту красоту, что окружала его каждый день, и это было неудивительно, когда все своей детство он провел в зеленых долинах; в Ирландии все становились либо художниками, либо поэтами. Но потом он вырос и понял, что способности не означают талант, а последний еще не подразумевает мастерство, да и красота природы была настолько эфемерной, что на бумаге становилась плоской и грубой.
Погрузившись в свои мысли, он и не заметил, как около него стали оседать небольшими группами студенты. Эйдин не хотел стеснить их своим обществом, но те, казалось, наоборот, пытались урвать хоть немного его внимания и постоянно спрашивали у него что-то из теории света, брали запасной карандаш или просили подправить рисунок. И он с охотой брал начатые наброски, давал механические карандаши и общался обо всем. Не было только Мадаленны, и он поймал себя на том, что изредка он отрывался от очередного эскиза и смотрел по сторонам, стараясь уловить знакомый запах лимонной вербены.
Она появилась внезапно; ему почудилось какое-то движение сзади, и, обернувшись, он увидел Мадаленну, осторожно укладывавшую небольшой сверток в корзинку. Она спокойно поздоровалась с ним, махнула Дафни и, забрав с собой корзину, пошла обратно. Он кивнул и снова прислушался к истории, которую рассказывал один из студентов, что-то связанное с ночной рыбалкой. Эйдин даже умудрялся понимать о чем идет речь и изредка вставлял несколько слов, но все внимание принадлежало небольшой фигуре, которая все удалялась и удалялась, пока не превратилась в черную точку около больших скал, да там и замерла. Посидев еще какое-то время с группой, Гилберт встал, ему хотелось прогуляться по берегу. Песок у воды был весь в разводах, коричневых, серых, и вода, бившаяся о волнорезы, становилась то синей, то зеленой. Во всем этом пейзаже наблюдалось особое умиротворение, какое было всегда перед сменой сезонов — природа готовилась к обновлению, и все воукруг незаметно менялось, становилось тише, готовилось к чему-то новому.