Магнолии были свежи (СИ)

В теплых чулках можно было ходить и без ночных туфель, и Мадаленна мысленно поблагодарила мистера Смитона за чудесный подарок. Она сняла тапки и прислушалась к разговорам в гостиной. Отец и мать теперь часто засиживались допоздна, что-то обсуждая про себя, и только глубокой ночью она слышала поскрипывание половиц под ногами Аньезы и легкое пение Эдварда под утро. Теперь они сидели на неудобном диване, склонив головы друг к другу, негромко посмеиваясь и потягивая нечто коричневое из высоких стаканов. Открывшаяся пастораль была настолько идиллической, что Мадаленна едва не прислонилась головой к деревянной балясине и не улыбнулась. Когда она была еще ребенком, ее мечты ограничивались одним единственным — счастливым детством. В ее мечтах родители укладывали бы ее спать, читали ей сказку, а потом она засыпала под отдаленный звук их смеха. И она обязательно проскальзывала в гостиную и смотрела на то, как Эдвард и Аньеза были счастливы в своем мире, куда не пускали никого другого. Можно было радоваться, что хоть какая-то часть ее мечты сбылась.

Громко топая, чтобы не создалось ощущения, что она подсматривала, Мадаленна спустилась по лестнице, и Эдвард обернулся на звук ее шагов. В гостиной было хорошо натоплено, и на темных стенах причудливо отображались тени огня, напоминая извивающихся приведений. Отец приветливо кивнул ей, и она устроилась около Аньезы. В объятиях мамы было хорошо всегда, независимо от того, сколько бы лет ей не было.

— Ты уже спала? — мама мягко расправила запутанный конец косы. — Мы тебя разбудили.

— Я только собиралась. — Мадаленна прильнула к ее плечу и почувствовала знакомый запах лимонной вербены; теперь она душилась почти такими же духами.

— Ты плохо себя чувствуешь? — всполошился Эдвард.

— Нет, просто хотела лечь спать пораньше. Завтра не особо приятный день.

— Что-то случилось?

— В понедельник культорология, а я так и не дописала доклад.

— Мадаленна! — комически всплеснул руками отец. — Как же так? Неужели моя дочь хоть раз в своей жизни умудрилась что-то не сделать?

Она улыбнулась и придвинулась поближе к огню. Странно, но сколько бы угля она не закидывала в камин, в ее комнате все равно было прохладно, а здесь дрова в камине горели так ярко и тепло, что по комнате можно было разгуливать в летнем платье.

— Вина? — вдруг появился около нее отец, и тут же осекся — грозный взгляд Аньезы мог протыкать насквозь.

— Эдвард!

— А что такого? Ей уже двадцать лет, скоро будет двадцать один, к тому же эти итальянские вина такие тонкие.

При упоминании Италии Мадаленна не удержалась от улыбки. Было далекая страна теперь оживала в ее воображении в каждом разговоре с мистером Гилбертом. Он не давал ей ни единого шанса отказаться от поездки, каждый раз описывая прелести ее родной Тосканы, начиная с зеленых садов, заканчивая тихими вечерами на веранде. В его рассказах не было ни единой фальшивой ноты туриста, который поехал в отпуск по рекламному проспекту. Нет, все его слова были наполнены искренностью, он с удивительной любовью говорил о том, что могло открыться только настоящему жителю — о бескрайней воде, о мягком говоре, о темных ночах с негромким шумом из туристического центра. И она проникалась еще большей любовью, но к чему или кому именно, старалась не думать.

— Эдвард! Вспомни причину, по которой ты позвал дочь, поговори и отпусти ее спать. — Аньеза прикоснулась губами к ее лбу и приложила к нему ниоткуда взявшийся прохладный платок — она всегда знала, когда у Мадаленны начинала болеть голова. — Девочке нужно идти спать.

— Ладно, как-нибудь в другой раз. — Эдвард переставил бокал, и его взгляд стал серьезным. — Дочка, я позвал тебя сюда ради одного разговора. Достаточно важного.

— Я слушаю.

Мадаленна заеразала на диване и пошире открыла глаза; головная боль почти прошла и теперь хотелось безудержно спать и зевать. Но Эдвард вдруг встал со своего места и подошел вплотную к камину, рискуя спалить тонкие брюки. Лицо его было повернуто к Мадаленне так, что она видела лишь блики на его щеках, и от неприятного чувства тревожно защемило внутри.

— Видишь ли, дорогая, в чем дело, — начал Эдвард. — Тебе уже двадцать лет, и в таком возрасте девушки… — он сбился, и хрустальный бокал опасно повис в его руке. — Девушки твоего возраста и твоего круга начинают задумываться об изменениях в своей жизни. Понимаешь, о чем я?