Магнолии были свежи (СИ)
- Автор: Ann Michaels
- Язык: русский
- Жанр: Исторические любовные романы
Электронная книга - «Магнолии были свежи (СИ)». Краткое содержание книги:
— Мисс Стоунбрук, я должен в кое-чем покаяться.
— В чем дело? — она посмотрела на него из-под низко надвинутой шляпы. — Вы потеряли чей-то доклад?
— Хуже. — он вытащил на свет аккуратно сложенную бумагу, и Мадаленна прищурилась. — Я нашел ваш рассказ. Клянусь, я не читал ни единой строчки.
Гилберт был готов и к молчаливым укорам, и к сухим упрекам: «Как вы могли взять чужую вещь?» Но Мадаленна, помедлив, молча взяла листок, развернула и, пробежав по нему глазами, свернула обратно и небрежно сунула в карман плаща. Гилберт почувствовал невольное негодование — он же все-таки слышал ту одну строчку, и она понравилась ему, — как можно было относиться с таким пренебрежением к своему творчеству, к своей работе? Но что он мог сказать? К работе искусствоведа это никак не относилось, это было не эссе, за которое можно снизить балл. Личный рассказ, предназначенный исключительно для себя — он не имел на это никаких прав. Как преподаватель.
— Мисс Стоунбрук, — он недовольно заерзал на сиденье. — Я должен кое-что добавить к своей прошлой речи.
Мадаленна кинула в его сторону быстрый взгляд, и Гилберт был готов поклясться, что заметил едва сдерживаемую улыбку — она всегда притаивалась у щек, в одной из ямочек, и если бы не тень от шляпы, Гилберт смог бы ее разглядеть.
— Вот как?
— Да. Я все-таки случайно увидел одну строчку.
Она коротко рассмеялась.
— Значит, правильно Шекспир ругал все клятвы. Точно такие же изменичивые, как и луна, не так ли, мистер Гилберт?
— Признаю, я ужасный врун и наглец, но ваша рукопись выпала из моей работы, и я случайно, — он приложил руку к сердцу. — Случайно увидел первые строчки.
На этот раз он снова врал, но ему было легче признаться в том, что он сам увидел ее работу, чем сказать, что ее нашла Линда. Что-то ему подсказывало — это расстроит мисс Стоунбрук еще сильнее.
— А потом? Подождали минуту и развернули, не смея совладать с искушением?
— Мисс Стоунбрук? — он принял вид оскорбленно невинности. — Вы меня оскорбляете своим недоверием.
— Хорошо, — Мадаленна снова стала серьезной. — Я сама виновата, положила свой опус в вашу работу. Извините.
— Однако, боюсь, извиняться придется мне. — и в ответ на недоуменный взгляд, пояснил. — Видите ли, мисс Стоунбрук, мне так понравились ваши строчки, что я набрался наглости и решил попросить у вас прочитать рассказ.
С минуту Мадаленна пристально смотрела на него, будто пыталась разглядеть насмешку или лукавство в его взгляде, но лицо его было спокойным, и Гилберт смиренно ждал ответа. Наконец, отложив вязание, она вытащила из кармана лист и, присмотревшись, что-то отметила на нем простым карандашом.
— Вот, — протянула она его. — Лучше читать отсюда, с начала не стоит, там… — она поморщилась. — Там неудачно.
Расправив листок, чтобы буквы не просвечивали, Гилберт пригляделся к убористому почерку — буквы были прижаты друг к другу, и ни на одной из них не было завитушек, даже «Д» была выписана не вензелем.
«Когда после бури наступает тишина, кажется, что все мертво. Ни звука, ни движения. Будто бы минуту назад волны не распускали свои воротники и не старались разбить нахохлившиеся скалы, а потом не разбивались сами, и битва не казалась вечной. Если бы минуту назад небо не казалось разворошенным очагом и не полыхало каждую секунду оранжевым или зеленым, а потом не разрезалось острой молнией. Если бы доски не ломались под силой чего-то таинственного и могущественного.
Нет. Все тихо, все замерло. Может быть умерло, а может еще не успело родиться. Но вот, где-то на горизонте что-то слабо вспыхивает, то мигая, то растворяясь в плотном небе. Огонек силится разгореться, и страшно, что неведомая сила его погасит. Но он разгорается, сильнее и сильнее, посылая лучи до самой земли, крича, что спасение есть, и никого оно не оставит в стороне. Желтый слабый превращается в огненный рыжий, призывая к себе всех пораженных и обиженных. И вновь появляется жизнь, волны шумят под напором силы, а они плывут; пока есть свет.»
Было в этом что-то пронзительное, щемящее, и Эйдин понял, почему она так редко давала кому-то читать свои рассказы — слишком все было про нее саму, про ее чувства, оголенные нервы. Все, наверняка все, рассказы были подобной исповедью — несомненно цепляющей даже, возможно, талантливой, но все же слишком личной, чтобы давать это тому, кто знал про нее хоть что-то. И Мадаленна дала ему прочитать, сочла его тем, кому можно доверять… Странный восторг поднялся в нем, когда он посмотрел на эту серую шляпу и быстрые движения рук — она снова что-то писала, изредка глядя в сторону заброшенного маяка. Нет, Линда не могла видеть этих строк, только не она.
— Почему вы не пошли на филологический? — после долгого молчания спросил он. — У вас есть все задатки для писательства.
— Струсила. — не поднимая головы, ответила она.
— Струсили? Но чего? Конкурсного отбора? — она покачала головой. — Вы бы обязательно прошли.
Мадаленна долго молчала и смотрела в белесую даль, прежде чем заговорить. Потом сухо кашлянула и провела рукой по шее, будто там была нацеплена удавка.
— Когда я подавала документы в университет, я металась между филологическим и искусствоведческим. Почти подала документы на первый, но… — она потерла лоб и вымученно улыбнулась. — Но Бабушка сказала, что может терпеть внучку-искусствоведа, но внучку-писательницу не впустит на порог. Я не расстроилась, искусство я любила всегда, но, честно говоря, — Мадаленна посмотрела сквозь него, и Эйдин заметил, сколько боли было в ее глазах. — Честно говоря, я до сих пор жалею. Не о том, что не поступила, а что поддалась на шантаж.
— Все мы иногда отказываемся от чего-то ради семьи.
Утешение было ничтожным, но Гилберт не знал, что еще можно было сказать. Обычно в таких ситуациях молчали и брали за руку, но такого он позволить себе не мог.
— Согласна.
— А вы не хотите сейчас стать писательницей?
— Сейчас? — она с сомнением посмотрела на клубок шерсти. — Нет. Я слишком многого не знаю, чтобы становиться писательницей.
— Ну, тут я с вами не согласен. — Гилберт сорвал травинку и скрутил ее в трубочку. — Опыт жизни у вас есть, гораздо более серьезный, чем полагается вашему возрасту, так почему не начать писать о том, что вы уже знаете? — Мадаленна рассеянно помотала головой. — Да и потом, у вас же есть пример, возьмите Франсуазу Саган.
— Она — исключение из правил, и она француженка.
— И что это меняет?
— Все. Французы — это особая нация, никто так не умеет наслаждаться гедонизмом и описывать свою жизнь как они. Тут даже нечего и пытаться. И потом, — она завязала узел. — быть известным автором — это огромная ответственность. Это означает долгую и упорную работу над собой в первую очередь, потому что, чем чаще автора издают, тем сильнее его влияние. А я не могу быть уверена в том, что оказываю правильное влияние на юные умы нашей нации.
Мадаленна помолчала, но Гилберт заслышал тревожные ноты в этой тишине.
— Да, так и есть. Я просто не хочу плохих последствий. Бабушка тоже одно время прикрывала свои ужасные поступки. Видимо, я становлюсь на нее похожей.
Страницы мялись под непослушной рукой, и Эйдин заметил, как сильно она сжимала ручку в правой руке. Костяшки совсем побелели, и запястье казалось неестественно белым. На губах у Мадаленны застыла улыбка, но в глазах было такое сильное отчаяние, что он обрадовался своему присутствию рядом с ней. Она была благоразумной девушкой, но в минуты горя сознание отказывало всем. Особенно рядом с водой. Что-то происходило с ней, и началось это недавно.
— Что случилось?