Магнолии были свежи (СИ)
- Автор: Ann Michaels
- Язык: русский
- Жанр: Исторические любовные романы
Электронная книга - «Магнолии были свежи (СИ)». Краткое содержание книги:
— Милый, странно просить от Джейн такого рвения к домашнему очагу прямо сейчас. — она обошла зеркало и встала сзади него. — Ей всего двадцать один, сейчас ей больше всего хочется свободы и поздних приходов домой.
— А что насчет нас? — прямо спросил он.
Линда была красивой, невероятно красивой, и в эту минуту он осознал это с новой силой. Ее черные локоны блестели, отражая тусклый свет фонаря на улице, а губы были все так же красиво очерченными, и на какое-то мгновение Эйдин затаил дыхание — таким было сильным желание ее прижать к себе и целовать, целовать так долго, пока бы он снова не почувствовал, что ничего не изменилось.
— А что насчет нас? — она склонила голову набок; так ее шея казалась еще тоньше.
— Мне кажется, я вижу тебя в объятиях Джонни Лорда чаще, чем в собственных.
— Дорогой, ты ревнуешь? — снова рассмеялась Линда.
— Разумеется, нет, я просто мысленно точу нож.
Ему нужно было обязательно усмехнуться, произнося эти слова, иначе он превратился бы в отличную карикатуру на ревнивого мужа. Эйдин хорошо знал этого Джонни; он был на пятнадцать лет его моложе, и так часто увивался за Линдой, что вскоре эти ухаживания стали смехотворными. Но молодым людям приходила пора вырастать и превращаться в мужчин, и Джонни эта участь не могла обойти стороной, а ухаживания взрослого джентльмена за замужней дамой были уже куда серьезнее и порождали куда больше сплетен. Сначала Гилберт полагал, что Линда просто дурачится и оставит этого Лорда в скором времени, но сезоны проходили за сезонами, а Джонни все так же волочился вслед за ней, как шлейф за платьем. Сначала Гилберту было смешно, потом он пытался подавлять настоящую ревность, а потом он вдруг почувствовал обычную досаду — такую чувствуют, когда на кухне вдруг обнаруживают таракана.
— Джонни ничего не значит для меня. — пожала плечами Линда. — Он просто милый и забавный, вот и все.
— Скоро этому милому и забавному исполнится тридцать два, и о вас пойдут слухи.
— А тебя волнует только это? — на этот раз плечами пожал он. — Эйдин, между нами действительно ничего нет, я люблю только тебя. Разве ты думаешь, — тут голос Линды дрогнул, и он резко обернулся. — Что я могу повторить судьбу своей мамаши?
— Линда, — произнес он, но было уже поздно, и на глазах у нее выступили слезы, аккуратные, словно две сверкающие льдинки.
— Ты думаешь, что я могу сбежать с каким-то молодым человеком, как моя мать сбежала с конюхом? — она уже рыдала в его объятиях, и Эйдин старался вспомнить, где у него лежало успокоительное. — Ты правда считаешь меня таким чудовищем?
Ее глаза были влажными, словно глубокое озеро, и в эту минуту, на короткое мгновение он вдруг почувствовал оглушающую любовь к ней. Чувство глушило все остальное, сбивало с ног и пугало, потому что что-то нашептывало ему с другого плеча — так больше никогда не будет, и это последний раз, когда он чувствует нечто подобное. Он отмахнулся от неприятных мыслей и постарался нащупать былую радость — он любил Линду, любил так же сильно, как и раньше, и ничего не менялось. Она смотрела на него, и, порывшись в карманах, он выудил чистый платок. Линда еще в первые дни их знакомства быстро поняла, как на него действую ее слезы и нередко пользовалась этим, но сейчас Эйдин был уверен — слезы были искренними.
— Ничего такого я не думаю. — он аккуратно вытер ей глаза, чтобы те не опухли. — Просто мне неприятно видеть, как он таскается за тобой следом.
— Глупый, ревнивый профессор. — Линда уже улыбалась, будто слез и не было. — Я люблю только тебя, и мне казалось, что в горах ты это отлично понял.
Легкая усмешка пробежала по его лицу, и он позволил себе сомкнуть руки на ее шее. Те выходные действительно были прекрасными, вдали от всех знакомых, всех, кто вызывал живой интерес в Линде и не менее живое раздражение в нем; там, в горах они снова были не супругами, тащившими за собой бог знает сколько лет взаимных обид и неудач, а любовниками — беззаботными, счастливыми и спокойными в своем счастье. Они читали вслух друг другу книги, гуляли около ручья, и не было ничего, что могло напоминать о городе, о пыльных улицах, об университете; не было никого, кроме них. Научная деятельность оставалась там, где начинались светофоры, были видны белые полоски переходов и слышались громкие крики коллег и студентов. А там, в «Соуз-Блейк» все было по-другому, и все ученое казалось противоестественным, когда он чувствовал ее губы на своих.
— Линда, я опаздываю.
Он осторожно высбодился из ее объятий, когда почувствовал, что еще немного — и он окончательно потеряет голову. Та только кивнула головой, усмехнулась и присела на письменный стол, болтая ногами. Улыбнувшись в ответ на лукавый взгляд, он остановился перед открытой сумкой. Что можно было взять в подобную поездку? Надувную лодку и плед? Эйдин не сомневался, что его студенты взяли только самое необходимое — чаще всего у искусствоведов это подразумевало несколько учебников по теории света и тени, пару репродукций пейзажей и что-нибудь еще в таком же духе. А потом приходилось удивляться, почему двадцатилетние взрослые люди вели себя как беспомощные дети, стоило подуть холодному ветру, и у них не оказывалось ни теплого шарфа, ни горячей воды. Он старался не привязываться к ним, но каждый раз не выходило, и вот он уже отпаивал одного теплой водой с ромом, а другой завязывал покрепче палантин. В это раз все должно было быть ровно так же, правда за редким исключением.
— Как, — Линда прервала его размышления. — Ты все-таки взялся за эту работу?
Он повернулся — в руках у нее было «Фламандское искусство середины 17 века». Он совсем забыл, что папка осталась лежать на столе, и изредка, когда он проходил мимо, от порыва воздуха он чувствовал легкий аромат лимонной вербены и едва не слышал тихое шуршание простого платья.
— Да, решил дописать.
— Ты же сказал, что больше не возьмешься?
— Сказал, — он затянул ремни сумки. — Но успел согласиться, а потом отказаться стало невозможно.
— Еще скажи, что тебя заставили. — улыбнулась Линда.
— Скажу. — он мрачно улыбнулся в ответ. — Буквально пристыдили.
— Неужели Лойтон?
— Нет, Стоунбрук.
Она была там. Один раз, проходя через общий зал, он вдруг увидел в небольшой толпе рыжий локон, выбившийся из аккуратно заплетенной косы, и знакомое имя чуть не сорвалось. Эйдин едва не произнес его вслух и остановился только тогда, когда вспомнил — мисс Стоунбрук была в далеком Лондоне, в туманном Лондоне, и каждый день чья-то фигура в темно-зеленом пальто неспеша переходила дорогу, а потом закутывалась в дождь, оборачивалась в серые тучи и позволяла золоту волос засиять из-под всей этой мрачности. Это был мираж, наваждение. Ее не было тут, не могло быть. Тогда Эйдин повернулся и вышел в противоположный выход. На другой день он пошел к ручью, а Линда осталась в номере — она не хотела, чтобы брызги испачкали серый брючный костюм. Студеная вода била через гладкие бока камней, лежащих под холодным солнцем, зеленые ветки елей покачивались от ветра, и на его плечи падали корявые шишки. Это была естественная красота, спокойная, такая, какая была у земли, у неба, из этого чистого естества была соткана Мадаленна Стоунбрук. Ее образ появился внезапно, неслышно, и холодная вода отразила неяркое мерцания рыжих волос. Эйдин вдруг почувствовал чей-то легкий вздох за спиной, уже был готов безмолвно поделиться своим восхищением от увиденного в ответ на взгляд прохладных серых глаз, когда вспомнил — ее тут не было и не должно было быть. И потому он повернулся и приказал Бассету по телефону сказать всем, что он остается здесь еще на несколько дней — ему совсем не нужно было в город. Правда, оказалось, что до их дома дозвониться не получилось — всю линию заняла Джейн, и оператор постоянно говорил, что линия занята. Пришлось вспоминать номер телефона Стоунбруков. Он никогда не слышал ее голоса, искаженного помехами. На занятиях он всегда звучал немного глуховато, и она всегда как будто бы спотыкалась на некоторых согласных звуках, отчего слова звучали слегка нараспев. Он уже был готов немного небрежно и весело поприветствовать мисс Стоунбрук, как на том конце провода послышался мужской голос, сообщивший, что мисс Стоунбрук нет дома, что она очень занята и вряд ли появится до вечера. Эйдин кивнул в ответ и положил трубку. Мисс Стоунбрук была занята в воскресенье вечером — странное беспокойство вселило в него это сообщение, но он только поморщился и отбросил подальше неуместные вопросы; каждый человек имел право на отдых.