Чернобог (СИ)

Не обращая внимания на осуждающий взгляд отца, Григорий прочесал смоляные кудри пятерней.

— Устал я, тятенька. И скучно всё, и устал, не возьму в толк, как так случается. Нет ли занимательных новостей?

— Нет, кутенька, — Афанасий перебрал в уме всё, что знал. — Разве что Багурка возвращается из Свири, на днях будет в столице.

— Вот уж новость, так новость, — съехидничал Григорий. — Хоть бы его, образину грязную, носило ещё сто лет по глухомани, экая важность!

— Что ж ты так о крёстном, сынок? — возмутился Афанасий и даже привстал из-за стола.

— Ха-ха, крёстном? — вполоборота бросил юный граф. — Тятенька, не стоит мне о том всякий день напоминать.

— И чем тебе Мстислав не угодил, Гришка? — в очередной раз из многих вопросил Берзарин.

— Да ну его, желтомордого. Тоже мне, князь! — услышал он уже с той стороны двери. — И не поймёшь, все ли у него в роду людьми были. То ли на пса похож, то ли на твою ручную мартышку.

— Григорий! — разнеслось по особняку Вия гневное.

— Что — Григорий? — в ответ долетело до отца с чародейским сквознячком. — Странно, что мы, колдуны благородных кровей и безупречной родословной, якшаемся с дикарями из лесной чащобы.

Афанасий застонал и утомлённо прикрыл глаза рукой. Бывали дни, когда сын становился невыносимым, и от чего зависел его настрой, никто не мог предугадать.

Как только исчез сын, перед графом явился, кланяясь, Ермолай.

— Что, дружок, какие дела? — насторожился граф.

— Старая кобыла опять дохает-с, барин, — пожаловался Ерёма. — Всю ночь мучалась, болезная. Зной донимает-с. Молодой барчук велел её кончить, а у меня рука не поднимается, — синий дух потупился. — Я к вам.

— Ох, Гришка, — граф, сокрушаясь, прижал пальцы к переносице.

— Так что Ночка-то, барин? Чего велеть?

— Кликни Марфу, — кивнул Афанасий. — Ай, будет, сам кликну! — переменил он решение мгновенно и слетел в окно в облике скорого ветра.

До Грибова было рукой подать, но вот где носило Столетову, колдун не знал. Во дворе ведьмы не отыскалось, только её дочь, Аграфена, прелестная, как незабудка, разрумянилась и прикрылась рукавом от пыли, когда перед ней развихрился барин. Девица намывала морковь в бадейке.

— Груняша, матушка дома? — осведомился граф.

— В соседнее село отлучилась, Афанасий Фёдорович, — с поклоном ответила крестьянка. — У Авдошки Лыковой ногу раздуло от гадючьего укуса.

— Эх, досада! — воскликнул Афанасий.

— А что стряслось? Может, я пособлю?

— Да… Кобыле моей старой худо стало, — поведал граф.

— Той, фретцийской? — Аграфена прищурила голубые глаза.

— Ей самой. Хрипит, бедная.

— Будь я такой старой лошадью, я бы тоже хрипела, — Столетова-младшая убрала под платок выбившуюся пшенично-золотую прядь. Граф невольно улыбнулся и потупился, смущенный её красотой. — Коли хотите, я с вами слётаю, — она вытерла руки о передник. — Уж не ведаю, как справлюсь, а помочь скотине надоть.

— А и полетели! — обрадовался Афанасий. — Не поможешь, так поучишься. Матушка тобой довольна будет.

Аграфена коротко кивнула и убежала в избу за травками. Вернулась с котомкой, потянула ручонки к графу.

— Боюсь я полётов, но так скорее выйдет. Времени терять нам негоже.

Берзарин засмеялся, подхватил юную ведунью, как былинку, и умчал к поместью.

Ноктюрналия доживала свой век в сытости и любви, но вот в последние годы одышка, особенно по жаре, стала всё чаще донимать старую лошадь. К тому времени, как стрибог доставил дочку ведьмы к конюшне, Ночка обливалась потом и пыхтела, что твои кузнечные меха. Аграфена, не церемонясь, заняла кухню и принялась стряпать терпкий отвар из солодки с анисом и плющом, а Берзарин велел разжечь самовар и накрыть на стол для чаепития с дорогой гостьей. Горшочек апельсинового мармалада занял почётное место среди чашек и подносов с лакомствами. Когда лечебный отвар поспел и остыл, Аграфена слила его в крынку и поспешила обратно на конюшню, поить страдалицу. Граф увязался за ней и с интересом наблюдал, как ведунья уговаривает бедную лошадь выпить пахучую жидкость.

— Ночка, тебе полегчает, — Аграфена упрямо ходила за кобылой с крынкой, пока та недовольно отворачивала морду и фыркала. — Тебе надобно это выпить, а то околеешь, трупёрда ты дуболомая!

Видимо, юной ведьме не хватало ещё материнской силы на дар убеждения. Но в конце концов настырная деваха зажала кобылу в углу денника и вынудила выпить снадобье. Афанасий, облокотясь на дверь денника, почувствовал толчок в плечо — рядом встрял, растянув паскудную гримасу от уха до уха, Григорий.

— А она недурна собой, эта чернавка, — услышал отец тихое замечание сына. — Сама крепкая, как лошадка, и щёчки — кровь с молоком. А, тятенька? Хороша Марфуткина дочка?

— Хороша, да не про твою честь! Окстись, Григорий! — возмутился Афанасий. — Ведьма она! Да и… Ни к чему быть душегубом.