Чернобог (СИ)

— Небо, — Михаил Тихонович залез пальцами под очки и протёр глаза, — Небо. И Люжан, древний Люжан стал цельным. Илья, ну разве это не чудо?

— Надеюсь, и для Качурки оно случится, — задумчиво пробормотал Айвазов.

— Я должен сообщить Инессе! — шепнул Памятов и, ликуя, поскакал к себе.

После его исчезновения Светка и её научник переглянулись долгим и открытым взглядом.

— А ещё отец… — Касаткина замялась, подбирая слова, и не нашла их, — предложил мне переехать к нему. В Люжан. Работать здесь.

Воцарилась звенящая, въедливая тишина. Илья отвернулся от Светки, сцепил добела руки в замок, сгорбился и замер. Касаткиной даже показалось, как она слышит заполошное биение его сердца: тем же точно созвучием — «Бонне, Бонне, Бонне».

— И… Ты переедешь? — последовал глухой вопрос.

Светка не знала, как лучше ответить. Тоже молчала, теребя косицы. Тогда Илья заговорил снова:

— Я бы на твоём месте переехал. Землю не выбирают, и они тебе родные. — Он устремил прищуренный взгляд в стену. — Если ты чувствуешь, что земля твоя, не раздумывай. А мне остаётся только тебя поздравить.

— Я не хочу попадать в ловушку крови, — напомнила Светка, — я не чувствую, что они нужны мне, как в детстве. Я выросла. Но я нужна им. И этой земле.

— Понимаю. Сам такой. Зол на родственников, и всё равно поддерживаю с ними связь, — признался Илья. — Теперь и ты меня понимаешь. — Он грустно улыбнулся всем видом говоря: не переживай за меня, Светоч, я и один справлюсь. Но Касаткину такое положение дел не устраивало.

— Может быть, когда-нибудь, — она взяла Илью за руку, и тот насторожился. — Сейчас у меня есть и другая земля, которой я нужна не меньше. Ведь Земля одна. «Одна на всех», как говорил один мой наставник, который, по правде, мне куда ближе, чем родной отец. Люжан не стонет так, как Качурка. Городу ничто не угрожает. А Калтысь — в опасности. И я не могу заниматься ничем другим, и думать о чём-то ещё, пока к ней тянутся буровые установки. Если я шаманка, пусть хоть Люжана, мой долг — остановить это.

Илья выслушал Светку молча и не шевелясь, только глаза его разгорались всё ярче и ярче. Они, как теплом походного костра, наполнялись признательностью, доверием и надеждой. Однако потом Айвазов зажмурился и скептически усмехнулся.

— Я, вестник смерти, чадо Куль-Отыра, мало что могу с этим сделать. А ты-то что можешь, маленькая упёртая ты шаманка?

— Время покажет, — хладнокровно заявила Светка, включая 3D телевизор. — Да, у меня завтра свидание с одним чудесным чернобогом, и я не советую другому, не менее чудесному чернобогу мне хоть чем-нибудь мешать.

У Ильи от таких угроз брови наверх полезли.

— Обнаглела в край, — обескураженно проворчал доцент и подвинул Светке блюдо с жареными фисташками.

По телеку показывали мультсериал, который Светка не смотрела давным-давно. Они с Айвазовым щелкали орехи и пялились в экран. Не то, чтобы простенький детский мультик на фретцийском и впрямь был им интересен. Скорее оба наслаждались бесценными секундами нахождения вместе, этим эрским невербальным общением, понимая, что вскоре для них всё может круто измениться.

Комментарий к 79. Правда ¹ — Папа! Сюда! Я нашёл её! (фр.)

² — Подождите минутку! Вот, возьмите. Напишите мне, хорошо? Хорошо? (фр.)

³ — Увидимся, сестра. (фр.)

====== 80. Вий Балясны и его сын ======

1856 год, август, Балясна.

«Мой бесконечно любимый друг.

Пишу Вам из тенистой апельсиновой рощи, отведав с чаем земляничного «варенья», что вы намедни прислали. Духи донесли его в целости, и спешу признать: новый сбор этого лета — воистину пища богов. В каждой ложечке чувствуется не только тепло родившей его далёкой земли, но и вашего близкого мне сердца, милый друг. Я порой мечтаю, как было бы хорошо оказаться у вас и собирать вместе с селянами спелые ягоды для заготовок. И, дабы пробудить в вас не менее приятные грёзы, высылаю в ответ другой сорт мармалада — апельсиновый. Искренне надеюсь, что вы оцените его вкус и ощутите ту бесконечную привязанность к вам, коей полнится моё верное сердце.

Ах, Тимоте! Право, мне в иные дни до постыдного неодолимо хочется сорваться с места, расправить крылья и в стае ласточек лететь к вам в вашу северную и суровую страну, где только и возможно было бы мне найти приют на вашей груди. И отчего дань благоразумию столь высока в современном мире? Не чересчур ли мы благоразумны, и за ворохом приличий и пристойностей не упускаем ли мы истинно важного? Я не могу не размышлять в вольное от предсказаний время о том, что любовь человеческая своей неумолимостью подобна смерти. Но если уж нам дано любить тех, кого нельзя, то не верно ли, что их одних и нужно? Их одних только и стоит. Моя любовь к вам подобна птице в силках. Она жива и дышит, и стремится на волю, и только обязательства перед вами же не дают ей вызволиться из силков благоразумия. И обязательства эти — плод той же моей необъёмной любви. Но я ни в коем случае не виню вас в её столь долгом сроке. Отнюдь, я благословляю вас и то правдивое, верное чувство, что держит меня живой и сочувствующей всем и вся. Это исключительно ваша заслуга, Тимоте. Я не устану благодарить вас и Небо за бесценный дар первой любви, принесённой мною через всю жизнь. С такой благодарностью и крепким поцелуем передаю вам горшочек оранжевого «варенья».