А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 2 [litres]

Иранское начало пронизывало «первоначальную веру почти целого мира», которая была «чистым поклонением духу» (291). «Первобытному высокому единобожию» соответствовало «первобытное единство рода» (442–443). Существовал и «один коренной язык», который позже хотя и разветвился, но сохранился «в наибольшей чистоте в белом иранском племени и его чистейших семьях» (443). Кушитское учение «возникло в черной и получерной семье народов» Африки и в верховьях Нила в роде Хама (303). Кушитство явилось «зародышем зла» (443). «Разврат кушитской вещественности» мало-помалу исказил дух иранства (291). Началось одичание, буйство беззаконных сил, приведшее к разделению племен. Смешение иранских и кушитских начал произвело все разнообразие религий.

В целом же происходило «постепенное падение иранства» и «неизбежное торжество учения кушитского» (278). Причина этого – стремления большинства направлены к кушитству, которое «вкрадывалось от беспрестанного действия времени и народных масс» (279). Такое воззрение странно для «народника» Хомякова. Однако во всех народах против кушитства восставали «богоизбранные люди», «религиозные реформаторы», призывавшие к свободе и к проистекающему из нее добру (278). И иранство ненадолго, но «всегда восстанавливалось частными усилиями великих умов» (279). Однако деяния реформаторов имеют существенный изъян: они пробуждают «только мысли»; их «умствование» чревато произволом и сомнением, в нем нет полноты и цельности веры, жизни, быта (278–279). История предстает для Хомякова как погружение в кушитское начало с отдельными проблесками начала иранского.

Развитие кушитского начала привело к возникновению мощных царств Вавилона, Египта, Китая, Индии. В эти уже исторические времена иранское начало принадлежало «одним евреям и небольшой области мидийских, бактрийских и парсских народов» (275). По Хомякову, первоначальному еврейству чуждо кушитство, ибо здесь необходимость чувственного мира допускалась «как временная и злая» (227). Однако кушитское начало постепенно проникло и в иудаизм, его обличали пророки. Вспышкой уже почти забытого иранства было появление христианства. Но постепенно в Европе, под влиянием «юридической формальности Рима» (306), кушитское начало проникло и в христианство. Это проявилось в логическом формализме, в страсти к символам и их фетишизации, присущей католицизму: «символ мало-помалу заступил место творческого духа» (416). Реформаторами – проводниками иранских начал – явились Ян Гус, Мартин Лютер, первоначальное протестанство: «Германия устремилась в новооткрытый путь и сбросила все оковы формальности религиозной <…> составились новые христианские общества, стремящиеся поклоняться духом первоначальному Духу и отвергнуть все видимые образы и символы» (306). В Европе возникло три христианских учения: «германское, бесформенное; восточное, или греко-славянское, облеченное в символы, но свободное от самих символов; западное, или римское, логическое, как гражданский закон Рима, и коленопреклоненное перед красотой символа, как эллинская древность» (306). Критика католицизмa со стороны формализма и символизма не могла не задевать и Православия, несмотря на оговорку о свободе его от символов. Это встревожило Флоренского, который увидел здесь склонность Хомякова к протестантизму. Свою теорию символа Флоренский, по всей видимости, развил отчасти и как антитезу Хомякову. Символы Флоренского не абсолютно внешни и чужды духовному началу, но единят в себе материальное и духовное.