Терри Гиллиам: Интервью: Беседы с Йеном Кристи

Фильм, помимо всего прочего, совмещает в себе архетипы паломнического пути и трикстера, где невинная душа попадает в руки искушенного сообщника-соблазнителя.

К концу, надо надеяться, какое-то знание все же рождается. В книге оно подается не так прямолинейно, как в фильме, — наверное, моральное чувство у меня сильнее, чем у Хантера, хотя я лично в этом бы усомнился. Мне кажется, многие склонны думать, что весь этот монолог о Тимоти Лири[327] и кислотном поколении вставлен в картину только для отмазки: мы вволю подурачились, а в конце просто выносим моральную оценку. Но тогда теряется весь смысл! Фильм ведь о том, что мир и понимание, опыт, знание — да, в общем, ничто по-настоящему ценное — невозможно купить; в конечном итоге речь идет о личной ответственности: никто, кроме нас самих, не даст нам этого света в конце туннеля. Фильм спрашивает: можно ли иметь дело с ответственностью, превратившись в тотально безответственное существо?

В отличие от книги, в картине Гонзо наделен еще одной характерной чертой: он все время бросает Дьюка. В первой части книги Дьюк отвозит своего адвоката в аэропорт. В фильме тот просто исчезает; у него почему-то есть право бросить Дьюка, притом что сам Дьюк такого права в отношении Гонзо не имеет, поэтому Дьюк поддается на уговоры и пробует адренохром. Гонзо его как будто бы наказывает: «Ты пытался сбежать, но свободный тут только я; ты обречен, тебе придется через все это пройти». В сцене с адренохромом он выступает как соблазнитель, и, когда он подходит с подносом, он мне напоминает Дирка Богарда в «Слуге»[328] — какой он угодливый, как непринужденно подает кокаин с помощью ножа и револьвера! Дьюк полностью у него в руках, он может делать с ним все, что угодно: может вознести на безумные, демонические высоты, а может низвергнуть оттуда и бросить одного.

Параллельно с фильмом существует еще и миф о Хантере Томпсоне, авторе многих других книг, посвященных в основном его битвам с чиновничеством и бюрократией. Он превращается в привычную для американской культуры фигуру: чудаковатый мудрец, живущий в глуши, — нечто среднее между Марком Твеном и Эдмундом Уилсоном[329].

...посвятивший себя борьбе за истину, справедливость и американскую идею. Такой он и есть: великий писатель, полжизни положивший на то, чтобы стать образцом нахальства и возмутительного поведения, притом что в правильных условиях это невероятно деликатный, заботливый и щедрый человек. У нас произошла размолвка, когда ему процитировали без контекста мое интервью для «Нью-Йорк Таймс», где я сказал, что был уверен, будто Хантер Томпсон умер в 1974 году и что на горе в Аспене сидит его мумия, которой все ездят поклоняться. Ничего недоброжелательного в моих словах не было, но он очень обиделся. Он как барон Мюнхгаузен: только он имеет право придумывать о себе небылицы. Тем не менее про законченный фильм он сказал, что это, наверное, шедевр, и описал его как «зловещий трубный глас, сзывающий павших в битве». Я же говорю: великий писатель.