Битва за Лукоморье. Книга II [сборник litres]

Каталушка задрал мордашку, чутко вслушался в лесные звуки, и иголки у него на спине так и встали торчком. Висевший в воздухе запах палой листвы, хвои и грибов смешивался с непонятным душком, которым тянуло из зарослей, – слабым, но отчетливым. Пахло железом, засаленной и продымленной кожей, еще чем-то отвратно едким, мерзким и чужим – и всё это перебивал другой запах, от которого лесавкино сердчишко захолодело и часто-часто забилось от тревоги и страха.

Запах свежей крови.

Леший шагнул вперед, и тут же из-за березовых стволов, меж которыми исчезала в кустах тропинка, ему под копыта опрометью выкатились два серых шара. Развернулись, встопорщились колючками – и с плачущим тонким писком вжались в батюшкины ноги. Попрыгунюшку с Побегаюшкой трясло, иголки на загривках дыбились, мордочки обоих заливали слезы.

– Там… Там… – еле выдавил наконец сквозь плач кто-то из двойняшек.

Берестяй, торопливо, но бережно отстранив от себя детишек, ломанулся по тропе через подлесок не хуже тура. Уже ни от кого не таясь. Когда нужно, чащоба перед лесными хозяевами расступается. Березняк остался позади, Каталушка и опомниться не успел – даром что сам был скороходом хоть куда, коня мог обогнать и не раз, бывало, обгонял.

Впереди лежала луговина, окруженная лесом и заросшая еще зеленой, едва начавшей жухнуть травой. Истоптанной так, точно здесь буянило стадо кабанов. Чужая, острая вонь висела над поляной душным облаком, и всего сильней был густой запах крови.

Откуда ею несло, Каталушка увидел сразу. Посреди изгаженной луговины темнела куча кишок и требухи, над которой жужжали мухи. Тут же валялись отсеченные коровьи ноги и четыре рыже-пестрых рогатых головы. Зарезали и поспешно разделали буренок совсем недавно, а мясо, видать, завернули в их же шкуры да унесли с собой.

Но вовсе не это заставило лесавку обмереть от ужаса, а лешего – сдавленно зарычать и с бессильной яростью сжать огромные кулачищи, да так, что когти впились в покрытые шерстью ладони.

На краю поляны, шагах в пяти от них, под молоденькой рябинкой лежал мальчик. Худенький, светловолосый, в холщовой рубашке, сером кафтанчике и домотканых портах, выкрашенных отваром дубовой коры. Лежал на спине, неловко подогнув ноги. Откинутая правая рука крепко вцепилась в пучок травы, голова запрокинута, широко распахнутые глаза незрячими серыми льдинками смотрят в небо. Ветерок, гулявший по луговине, шевелил на макушке паренька растрепанный русый хохолок. Губы застыли в немом крике, по лицу, бескровно-белому, как березовая кора, ползали лесные муравьи.

Видно, заметив разбойников, парнишка бросился в березняк, но успел добежать лишь до опушки. Догнали его без труда. Сначала беглеца опрокинул наземь то ли чей-то кулак, то ли подножка, а потом на него обрушился удар, нанесенный наискось тяжелым клинком, – и скосил точно травинку. Развал страшной раны тянулся через всю грудь, от плеча до пояса. Рубашка на груди пастушка, под распахнутым кафтанчиком, была темно-алой, а земля вокруг намокла и почернела. Тело уже остыло, и помочь тут было ничем нельзя.