Битва за Лукоморье. Книга II [сборник litres]

– Змея? – Алена остановилась, словно на незримый забор налетела, иней в глазах сменился готовым пролиться дождем. – Может, и змея… Не бойся, Охотник, не трону я их, не умею и уметь не хочу. Кто ж виноват, что так сложилось…

– Постой, – растерялся китежанин, хотя сероглазка и так стояла. – Кого трогать? Чего ты уметь не хочешь?

– Того, что… ведьмы умеют. Тех, кто люб, привораживать, а на разлучниц сглаз наводить.

– Так-так, – невольные мысли о сердечных забавах тут же улетучились, Алеша взял спутницу под локоток, вынуждая свернуть в заросший доцветавшими мальвами проулок. – Пойдем-ка, душа моя, в обход. Уж больно мне любопытно про ведьм слушать.

– А я про них знать, и то не хочу! Хорошо, что нет их здесь…

– Точно нет? С чего-то ты про сглаз заговорила.

– Я… Прости, Охотник. И прощай.

– Ну уж нет. – Богатырь прижал девичий локоток посильнее. Не больно, но не вырваться. – Не отпущу, пока не скажешь, с чего ты про ведьм разговор завела, да и сама… ровно неживая.

– А с чего я в избе сижу, а не слезы по подруженьке милой лью? С чего кисет отдала Ванюшке… подарок выстраданный… Вышивала-вышивала… Душу вкладывала, осени ждала…

Так бывает, от своих таишь, а чужому выложишь. Слез Алена пролила, захлебнуться впору. Только не по милой подруженьке Журавушке, а по себе и своей любви, горькой, долгой да безответной. Оказалось, что любит Аленка Кузьму, который сегодня на Журавушке и женится.

– Ты не думай, – всхлипнула девушка, утирая глаза, – не бросал меня Кузьма… Это я по нему сохну, он-то на меня ни разочка не взглянул даже. Все на Журавку свою, а она – на него. Вместе ж росли, семьями дружили. До зимы дядька Гордей с дядькой Лукьяном, отцом Журавкиным, почитай, братьями были.

– И что зимой стряслось? – спросил китежанин, облегчая рассказ. – Поссорились?

– Только с чего, не понять, – словно бы пожаловалась спутница. – Дядьку Лукьяна ровно одурманил кто. Нет, он и раньше прижимистый был, в урожайный год гнилого яблочка не выкинет, так то с испуга давнишнего. Он малым совсем был, когда у них, у Ежовичей то есть, изба со всем добром сгорела. В чем на улицу выскочили, с тем и остались. Корчмарь… отец дядьки Гордея погорельцев приютил, пока еще отстроились, добро нажили. Сейчас-то у них усадьба как бы не лучшая на деревне, но дядька Лукьян все равно каждую нитку считает, и к нему, такому, привыкли… Не любили, как Гордея или там воеводу твоего, но уважали.

– Бывает. И что же Лукьян Ежович натворил?

– Запретил Журавке за Кузьму идти, ни с того ни с сего. Говорит, жениха получше сыщу. На золоте пить-есть будете… Все, даже тетка Устинья, подумали, шутит он так. Не по-доброму, конечно, но он и прежде гадости понарошку говорил, мало ли? Да только он всерьез. Журавка ему, что люб ей Кузьма, только дядька Лукьян…

– Уперся, – подсказал Алеша. – А не могло быть, что его и впрямь одурманили?