Кто-то, кто будет любить и оберегать (ЛП)

— Кто мы?

Он чувствует, как напрягаются мышцы, тело Бакуго замирает в движении, его челюсть заметно сжимается.

— Какого хрена ты имеешь в виду?

— Кто мы? Друг другу?

— Я, блядь, не знаю.

Шото кусает внутреннюю сторону щеки, чувствуя, как брови сходятся на переносице, несмотря на все попытки их остановить. Он просто рад, что Бакуго не смотрит на него сейчас, не видит, как, словно по учебному пособию, нерешительность окрашивает черты лица. Он становится все слабее, все хуже скрывает свои чувства. Отец пришел бы в ужас.

— Я хотел бы знать.

— Да какая, к черту, разница?

— Мы не друзья, — шепчет Шото ему в рубашку. Несколько секунд тот не реагирует, и Шото не уверен, что Бакуго слышал его, но прежде, чем успевает повторить, чувствует грубый толчок в грудь.

Его откидывает назад; простыни футона проминаются под спиной, и Бакуго смотрит на него сверху вниз. Жестко, как всегда, но что-то такое есть в его глазах. Эта жажда, эта тоска, которые он видел в тот день, когда сидел над второй страницей.

— Тогда почему я, блядь, здесь, если мы не друзья? Это что, гребаная игра?

Сердце Шото сжимается. Ощущение, словно что-то проникло прямо в грудную клетку и сомкнуло вокруг него лапу, затянуло хватку вокруг души.

— Конечно нет.

— Тогда что?

— Я не хочу с тобой дружить, Бакуго. — Он выглядит еще сердитее, вспышка чего-то похожего на боль вспыхивает в его взгляде. Шото, несмотря на это, продолжает: — Нет. Этого недостаточно.

Зато этих слов вполне достаточно. Их достаточно, чтобы стереть боль, гнев и заменить их потрясением. Широко раскрытыми глазами Бакуго пялится на него, желтый свет лампы освещает кожу и окрашивает ее золотым.

Внезапно до Шото доходит, что он говорит. Что он чувствует. Реальность этой стискивающей, ранящей боли в груди, осознает правду, стоящую за той связью, которую чувствует.

Потому что Бакуго Кацуки прекрасен. По-настоящему, душераздирающе красив. Даже несмотря на светлые ресницы, поднятые так высоко, что они давят на веки, на до предела расширенные зрачки, на мягкость золотистого рассеянного света, падающего на волосы и кожу. Даже не считая припухлости губ, припухлости, виной которой был он сам — осталась после их недавних поцелуев.

Шото может заглянуть внутрь него. Увидеть заботу и привязанность за каждой грубой и жестокой фразой, которую бросает друзьям, за каждым горящим желанием взглядом, когда Каминари бросается на кого-нибудь, но не на него. Видит, как ему нужно прикасаться и получать прикосновения самому, как и Шото. Он видит мягкость, скрытую за гневом, за насилием. Видит любовь, которую он должен отдать и которую никто никогда раньше не хотел.

До нынешнего момента. Потому что, боже, ее хочет Шото.

Бакуго все еще смотрит на него, глаза — тонкая красная линия вокруг расширенных зрачков. Рот слегка приоткрыт, без сомнения, по большей части от шока, но Шото хочет его на себе. Он протягивает руку, понимая, что дрожит.

— Бакуго, — шепчет он, и голос ломается под собственной тяжестью.

— Какого хрена ты от меня хочешь, — наконец отвечает Бакуго. Это утверждение, а не вопрос. Он уже знает, чего хочет Шото. Он должен знать. Он не мог неделями, месяцами проделывать с ним это, не зная, к чему все идет. Шото наблюдает, как кадык подпрыгивает на горле, когда Бакуго сглатывает, нижняя губа поджата, и кромка зубов выглядывает на ней.

Ему холодно. Шото холодно, мурашки пробегают по спине в ожидании того, что он получит, когда Бакуго двинется на него. Как только Бакуго закончит это полудвижение — прерывистые подергивания мышц выдают его желание двинуться, приблизиться к нему. Шото замерзает, дрожа на простынях.

Тепло — вот что ему нужно прямо сейчас.

— Кацуки, — шепчет он.

Он никогда раньше не называл его по имени. Ни один из них, ни разу за все это время. Бакуго делает все возможное, чтобы изолировать себя от желания сдружиться с окружающими, и ему чрезвычайно важно, чтобы Шото постоянно называл его по фамилии. Шото это знает.

Он также знает, что Бакуго сейчас готов разбиться вдребезги. Он в замешательстве. Зная его, он — в отличие от Шото — вероятно, даже не потрудился задуматься о том, кто они друг для друга. Вероятно, он намеренно игнорировал такие мысли и вместо них размышлял, как много может себе позволить и как много может получить, веря, что это может быть отнято в любую секунду. Скорее всего, Бакуго ненадолго задумался, что бы это значило — быть чем-то большим, чем просто друзьями, запаниковал из-за предполагаемых последствий и немедленно прекратил последующие мысленные вопросы. Шото сделал так всего несколько недель назад, но это было для него уже слишком. Ему нужно было знать.

Ему нужно не так сильно узнать сейчас, как почувствовать его.