Россия на Дунае. Империя, элиты и политика реформ в Молдавии и Валахии, 1812—1834

В то же время роль России в истории чумных эпидемий в Молдавии и Валахии довольно противоречива. Русско-османские войны вызывали разорения и голод, которые повышали вероятность начала эпидемий. Так, вскоре за выводом российских войск из княжеств в 1812 году последовала наиболее крупная эпидемия чумы в истории Валахии, повлекшая 24 тысячи жертв[877]. Чума появилась вновь в османской крепости Брэиле и в Бессарабии в 1819 и 1824–1825 годах. О том, что российские границы продолжали оставаться уязвимыми для проникновения чумы, свидетельствует сохранение карантина на Днестре в течение 18 лет после присоединения Бессарабии к России[878]. В 1826 году случаи чумы вновь были зафиксированы в Бухаресте и его окрестностях. Они повлекли за собой дискуссию среди местных медиков относительно природы болезни. Так называемые «контагионисты» полагали, что болезнь эта была действительно чумой (Pestis Orientalis Bubonica), принесенной Османами из Египта, и предлагали соблюдать строгие карантинные меры. «Контагионистам» противостояли те, кто полагал, что болезнь местного происхождения и представляет собой разновидность южного тифа (Typhus Australis), порожденного особым «эпидемическим состоянием атмосферы»[879].

Валашский господарь Григоре Гика последовал совету «контагионистов» и в августе 1827 года приказал следовать карантинной политике. После начала Русско-османской войны главнокомандующий Витгенштейн создал Бухарестскую чумную комиссию под председательством статского советника Пизани. Однако противоэпидемические меры, принимаемые российскими властями, оставались нескоординированными и малоэффективными. По свидетельству медика штаба 2‐й армии Христиана Яковлевича Витта, каждый дивизионный и полковой лекарь действовал по-своему и «при многих так называемых карантинах учрежденных в каждой деревне, при каждом полку, нельзя было видеть для чего оные учреждались, для того ли, чтоб отвращать вторжение чумы в какое либо место, или для того, что бы противостоять выпуску ея и распространению»[880].

После занятия российскими войсками Молдавии и Валахии российские медики вступили в спор местных «контагионистов» и «антиконтагионистов», который очень скоро перестал представлять чисто медицинский интерес. Карантины были единственной эффективной мерой, если болезнь являлась действительно чумой. Если же речь шла не о чуме, а о местной лихорадке, порожденной климатом княжеств, карантины были не просто бесполезны, но и вредны, поскольку они держали людей долгое время в нездоровых местах вдоль дунайских плавней. Официальное определение болезни имело серьезные моральные, политические и военные последствия. Уже в XVIII столетии российские командующие предпочитали не объявлять о чуме до тех пор, пока ситуация не становилась по-настоящему угрожающей, из опасения, что сообщения об эпидемии вызовут панику среди войск и местного населения[881]. Не могло им нравиться и ограничение подвижности российских войск, неизбежно следовавшее за установлением карантинов.