Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы

В книгах «О психологической прозе» и «О литературном герое» Гинзбург не рассматривает ни социалистический реализм (кроме романа Горького «Жизнь Клима Самгина»)[775], ни вопрос о том, что происходит, когда политическая ситуация накладывает ограничения на перенос определенных моделей личности из жизни в литературу. В статье «Состояние литературы на исходе войны» (написанной в 1944 году) Гинзбург рассматривает уникальную ситуацию, сложившуюся в Советском Союзе: не только реальная цензура, но и «внутренняя цензура» не позволяла писателям включать личный опыт в литературные произведения. Это молчание обрывало какие бы то ни было значимые связи литературы с жизнью[776].

Записи Лидии Гинзбург, находящиеся в ее архиве (некоторые из них до сих пор не опубликованы, другие увидели свет недавно), не только помогают понять, как личность человека соотносится с историческими обстоятельствами, но и дают редкостный шанс заглянуть в социальную историю Советской России – в микрокосм одного круга ленинградской интеллигенции в 1930‐е годы (период раннего сталинизма) и годы Второй мировой войны. Самая примечательная и необычная черта личностных построений, выявленных Гинзбург, – то, что они возникали из неудач; это обстоятельство могло объясняться как идеями фикс самой Гинзбург, так и суровыми трудностями, порождавшимися советским обществом. Судьба героев Гинзбург была трагична: после революции они лишались материального благополучия и прежнего социального статуса; во время блокады внезапно и драматично теряли красоту и сексуальную привлекательность; расставались с теми автоконцепциями, которые были нежелательными в сталинской России, – например, с образом декадента. Гинзбург вновь и вновь анализирует характеры людей, которым до того, как история повернула в другом направлении, была уготована иная судьба. («Заменяя задуманную трагедию другой, ничуть на нее не похожей, история дотла изменяла человека»[777].) Чтобы объяснить, каким мытарствам подверглось целое поколение, она цитирует Анну Ахматову: «(Меня), как реку, Суровая эпоха повернула» (пятая «Северная элегия» [1945])[778]. Исторические катастрофы подсказывают Гинзбург мысль: «Бывают не только Вторые рождения и Воскресения, бывают вторые и повторные смерти»[779]. И все же, как ни парадоксально, ее записи свидетельствуют о стойкости людей, которые после каждой символической смерти изобретают себя заново и заново самоутверждаются.