Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы
- Автор: Баскирк Эмили Ван
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1340-9
- Переводчик: Светлана Владимировна Силакова
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы». Краткое содержание книги:
В записях 1930‐х годов (по крайней мере в тех, которые сохранились до нашего времени) почти не упоминаются либо вообще не упоминаются такие опасные темы, как коллективизация, организованный голод на Украине, массовые аресты или репрессии[780]. Однако в них затрагиваются политика и институты, предопределявшие обыденную жизнь ленинградской интеллигенции, – такие темы, как функционирование Союза писателей, университетская жизнь, коммунальные квартиры, кладбища и связанные со смертью обряды. В 1940‐е годы, во время войны, когда культура имела относительную свободу, Гинзбург открыто размышляет о ходе войны как в грандиозном историческом масштабе, так и в связи с вопросами жизни и смерти в осажденном Ленинграде (распределение продовольствия и жилья, транспорт, цензура и директивы, касавшиеся литературы). И все же к темам тоталитаризма и абсолютной государственной власти она обращается лишь обиняками – например, в пассажах о Левиафане (термин, позаимствованный Гинзбург у Гоббса в качестве аллегорического обозначения тоталитарного государства);[781] о Сталине она упоминает лишь единожды, в зашифрованной форме («ст» в тексте «Состояние литературы на исходе войны»)[782].
Катастрофы сталинизма и войны проявляются на глубинном уровне, в исследованиях того, как современники Гинзбург терпели неудачи в частной жизни и профессии. Записи Гинзбург – свидетельство того, что Александр Жолковский, говоря о сталинизме, назвал «одержимая властью культурная атмосфера»[783]. Ее персонажи должны изыскать способы, которые позволят им стать хозяевами своей судьбы и преодолеть стоящие перед ними колоссальные препятствия. Постиндивидуалистический человек, при всей его фрагментарности, был, тем не менее, склонен к самоутверждению, к выпячиванию своего эго и личности. Надежда Мандельштам в своих воспоминаниях отметила: то, что советские граждане поневоле утрачивали свое «я» под давлением «эпохи оптовых смертей и гигантских мясорубок», парадоксальным образом поощряло эпидемию эгоцентризма. Для большинства людей, пишет она, «выше всего стоит инстинкт самосохранения – спасайся, кто может и какими угодно способами». У большинства потеря «я» и «сужение личности» порождали «открытый индивидуализм – ведь эгоцентризм и самоутверждение его крайние проявления»[784].
В своих записях Гинзбург демонстрирует всю изощренность и разнообразие стратегий самоутверждения и укрепления своего социального положения, к которым прибегали люди, приспосабливаясь к обстановке сталинизма. В 1980 году она описывала типичное историческое поведение своего поколения как сочетание приспособляемости (мотивацией для которой служил «двойной механизм – уклонение от страдания и поиски удовольствия») с «оправданием необходимости (зла в том числе)» и равнодушием[785]. «Нынешние всё недоумевают – как это было возможно? Это было возможно и в силу исторических условий, и в силу общечеловеческих закономерностей поведения социального человека. К основным закономерностям принадлежат: приспособляемость к обстоятельствам; оправдание необходимости (зла в том числе) при невозможности сопротивления; равнодушие человека к тому, что его не касается»[786]. Стратегия самой Гинзбург в 1930–1940‐е годы, по-видимому, включала в себя смирение, отказ от участия в общественной жизни, скептицизм и терпение[787]. Самым мощным в ее арсенале средств выживания был аналитический склад ума, с помощью которого она, выступая в роли наблюдателя, препарировала чужие жизненные стратегии[788]. Рассматриваемые здесь записи, должно быть, выполняли для Гинзбург двойную функцию: отчасти они служили психологическим механизмом преодоления проблем, а отчасти – набросками будущего романа. (В рукописях «Дома и мира» определенные персонажи сгруппированы под заголовком «Поврежденные/Искаженные».) Эти записи помогают понять психологию окружения Гинзбург, но не в меньшей или даже в еще большей мере обнажают личные идеи фикс автора. То, что в 1930–1940‐е годы Гинзбург была склонна анализировать неудачи (хотя у нее было много знакомых, преуспевших в жизни хотя бы временно: например, Григорий Гуковский, Ольга Берггольц и Константин Симонов), указывает, что она старалась найти выражение своей неудачной социальной реализации в профессии и личной жизни.
780
В действительности все эти волны террора и массового истребления упоминаются в некоторых поздних эссе Гинзбург – например, в «И заодно с правопорядком», где она пытается объяснить, почему они не упоминаются в ее более ранних записях. См.: Там же. С. 285–296, в особенности 287.
781
См. рассмотрение этой темы Ириной Сандомирской: Sandomirskaia I. The Leviathan, or Language in Besiegement: Lydia Ginzburg’s Prolegomena to Critical Discourse Analysis // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities. Р. 193–234.
782
Гинзбург 2011. С. 101.
783
Zholkovsky А. The Obverse of Stalinism: Akhmatova’s Self-Serving Charisma of Selflessness // Self and Story in Russian History / Еd. L. Engelstein and S. Sandler. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. Р. 64–65. В этой провокативной статье об Анне Ахматовой Жолковский утверждает, что поэтесса позаимствовала стратегии «деспотизма», чтобы выжить во времена тоталитаризма. Гинзбург в своих записях об Ахматовой интерпретирует ее автоконцепцию как реликт прошлой эпохи (см.: Гинзбург 2002. С. 44). Впоследствии, летом 1941 года, Гинзбург замечает, что Ахматова афиширует свое моральное превосходство, беспрерывно напоминая окружающим, что ее «просперити» (термин Гинзбург) – результат победы над государством, отступившим перед ее силой духа (Гинзбург 2011. С. 139); это наблюдение во многом созвучно портрету, нарисованному Жолковским. Несколько диалогов в записях Гинзбург 1930‐х годов содержат критический анализ методов самоутверждения, применявшихся Ахматовой. Возможно, они были связаны с работой Гинзбург над «Домом и миром», одним из персонажей которого должна была стать Ахматова. На октябрь 2012 года эти диалоги (ошибочно) каталогизированы так: ОР РНБ. Ф. 1377. Оп. 3. Ед. хр. 57. Гинзбург Лидия Яковлевна. <Поведение героическое и нормальное>. Фрагменты эссе разных лет. Автограф, машинопись с авторской правкой. 1950‐е–1980‐е. 68 лл. Некоторые замечания об образе Ахматовой у Гинзбург см.: Kahn А. Lydia Ginzburg’s «Lives of the Poets»: Mandelstam in Profile // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities. Р. 183–184.
784
Сама Надежда Мандельштам пишет, что у нее была противоположная реакция – самоуничижение. «Из этого следует, что выше всего стоит инстинкт самосохранения – спасайся, кто может и какими угодно способами. ‹…› Потеря „я“ выразилась в ущербности (мой случай) или в открытом индивидуализме – ведь эгоцентризм и самоутверждение его крайние проявления» (Мандельштам Н. Я. Вторая книга / Подгот. текста, предисл., примеч. М. К. Поливанова. М.: Моск. рабочий, 1990. С. 12).
785
Гинзбург Л. «И заодно с правопорядком» // Гинзбург 2002. С. 285.
786
Там же.
787
Образ жизни Гинзбург не вписывается ни в одну из моделей, которые кратко описывает Жолковский, утверждая, что они были свойственны таким выдающимся людям, как Мандельштам, Пастернак, Эйзенштейн и Маяковский (например, энтузиазм, непокорность, покорность, изгнание, самоубийство).
788
В «И заодно с правопорядком» она пишет: «У меня механизм оправдания был развит слабее других; мешала врожденная аналитичность. Зато механизм равнодушия работал безотказно» (Гинзбург 2002. С. 292).