Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы

Тема Гинзбург: судьбы интеллигентов

Прежде чем перейти к изучению конкретных автоконцепций, будут небесполезны несколько замечаний о том, как Гинзбург вообще идентифицировала свой предмет описания или героя. В записях и очерках документируется жизнь интеллектуалов, считавших себя потомками русской интеллигенции XIX века; представителей этой интеллигенции Гинзбург определяла как «сознательных носителей целенаправленной общественной мысли», проявляющих «готовность претерпеть» за эти идеи[791]. Как разъяснил историк Мартин Малиа, интеллигенция боролась за многие из тех целей, которых революция затем достигла, извратив их. Постепенно интеллигенция как таковая перестала существовать, поскольку оппозиционность (прежняя функция интеллигенции по отношению к царскому режиму) каралась, а традиции самоанализа не нашлось места в системе, где (якобы) уже были найдены ответы на все вопросы[792]. Вдобавок в записях и очерках Гинзбург в центре внимания обычно стоят представители ее поколения, прошедшие через тот же процесс формирования, – те, кого она называла, позаимствовав неологизм Александра Герцена, своими «сопластниками» (метафора из природного мира – образ слоев породы, по которым определяется геологический период; под «пластом» здесь подразумевается «слой истории»)[793].

Таким образом, коллективный литературный герой Гинзбург – представитель русской культурной интеллигенции, человек ее поколения, который, как и она, в подростковом возрасте приветствовал Октябрьскую революцию и расцвел в атмосфере новых возможностей, которые открывались в начале 20‐х годов. Таков был тип человека, соответствующий знаменитому описанию в поэме Бориса Пастернака «Высокая болезнь» – одновременно «дурак, герой, интеллигент…», идеалист, который «печатал и писал плакаты / Про радость своего заката»[794]. Начиная с рубежа 20–30‐х годов гуманитарная интеллигенция, состоявшая из «попутчиков» революции, встала перед своей основной дилеммой – быть или не быть заодно с господствующим «правопорядком» под властью Сталина. По мнению Гинзбург, соблазн участвовать в деятельности власти в годы сталинизма лаконично описывался строками Пастернака «Труда со всеми сообща / И заодно с правопорядком»[795]. Впрочем, поскольку Гинзбург считала невозможным функционирование «вне путей Октябрьской революции», как могла интеллигенция продолжать функционировать на путях революции или рядом с ними, одновременно сохраняя свои принципы и свою историческую функцию?[796] Гинзбург отслеживает, какими способами ее герои лавировали между немногочисленными возможностями для действия, чтобы жить, работать и творить в суровых условиях 1930–40–50‐х годов и последующих периодов, – отслеживает, видя в этом трагедию своего поколения. Она исследует и другие проблемы самореализации: то, как женщины выбирают между карьерой и семьей, то, как незамужние женщины, в том числе скрытые лесбиянки, спасаются от чувства сексуальной униженности, порожденного превратными представлениями об их жизни, которые складываются у окружающих. В условиях катастрофически опустошительной Ленинградской блокады Гинзбург анализирует, как описываемые ею люди, чья психика травмирована, изобретают себе новые автоконцепции, после того как едва избежали крайнего истощения и смерти. На протяжении десятилетий она прослеживает, как интеллектуалы взаимодействуют с институтами власти в своей сфере: с университетами, издательствами, Союзом писателей.