Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы
- Автор: Баскирк Эмили Ван
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1340-9
- Переводчик: Светлана Владимировна Силакова
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы». Краткое содержание книги:
А теперь, ненадолго обратившись к «Возвращению домой» – повествованию, которое, в отличие от других рассматриваемых здесь произведений, Гинзбург опубликовала при жизни, – мы обнаружим, что она берет материал из опыта «второй любви» и изображает этот опыт. В «Возвращении домой» есть сцены и диалоги, которые читаются так, словно перед нами переработанные – спрессованные, подвергнутые отстранению – куски черновых материалов к «Дому и миру». Гинзбург исследует с разных углов зрения психологическое (почти физическое) состояние тревожности, безразличия и страха перед возможной «остановкой желаний», создавая ощущение внутренней пустоты в духе Хемингуэя. В середине повествования она вводит персонажа по имени Игрек, чтобы проиллюстрировать и развить тему любви, а конкретнее – взволнованного возвращения туда, где человека ждет любимая женщина. Отношения между Игреком и женщиной, именуемой исключительно «Она», очень похожи на отношения между Оттером и Лялей (из «Дома и мира»), а также между А. и Б. (из «Стадий любви»).
В «Возвращении домой» происходят переключения с одной точки зрения на другую, с одного персонажа на другого, и это задает примерно ту же конфигурацию, которую Гинзбург применит в более поздних повествованиях, в том числе в «Записках блокадного человека»[747]. В «Возвращении домой» о герое Игреке повествуется в грамматических формах мужского рода, но в остальном Игрек не имеет специфических гендерных черт[748]. В определенные моменты Игрек и повествователь, как представляется, сближаются. Например, когда Игрек возвращается в Ленинград, мы замечаем, что повествователь тоже появляется там, ходит по улицам один в какой-то неопределенной темпоральности. А куски из дневника Игрека, включенные в текст, затем обсуждаются рассказчиком[749].
Гинзбург добивается того, что Жерар Женетт считает типичным для современного романа, – пишет прозу в стиле, который «смело устанавливает между повествователем и персонажем (персонажами) переменное или неустойчивое отношение – местоименное головокружение, подчиненное более свободной логике и более сложному понятию „личности“»[750]. На взгляд Гинзбург, эта неопределенность местоимений отражает потребность в новой модели личности – модели, которая двинулась бы дальше, оставляя в прошлом свойственные ХIX веку представления о литературном персонаже. Напряжение между первым и третьим грамматическими лицами в прозе Гинзбург – это и способ имплицитной гендеризации точки зрения в традиционной репрезентации, и попытка хоть как-то отразить нетрадиционную сексуальную ориентацию, то есть импровизация в условиях тесноты и нищеты (что является аналогом увлечения юной Гинзбург театром в годы военного коммунизма).
Заключение
Хотя в 1920‐е и 1930‐е годы из-под пера Гинзбург вышли несколько записей и эссе о любви, она оставила их за бортом опубликованного корпуса своих текстов. Возможно, она сознавала, что, вопреки ее утверждениям противного и даже после проделанных ею процедур фикционализации и абстрагирования, ее тексты все же говорят о трагической ситуации однополого желания и о табуированной любви, которая не смеет назвать своего имени. Другая возможная причина нежелания Гинзбург публиковать эти тексты – то, что она забросила работу над ними уже к 1940‐м годам, осуществив мечту о квазиромане иначе – в форме произведения «День Оттера», которое впоследствии превратилось в «Записки блокадного человека». Когда в возрасте восьмидесяти с лишним лет Гинзбург начала публиковаться, чувствуя, что времени у нее в обрез, она отдавала предпочтение записным книжкам, а также другим, в большей мере завершенным повествованиям, которые могла публиковать в качестве отдельных отрывков – так, как опубликовала «Возвращение домой».
Еще один фактор, удерживавший ее от публикации этих произведений, – отношение Гинзбург к читателям. В 1960‐е годы несколько преданных молодых друзей Гинзбург, исполненных энтузиазма, занялись перепечаткой на машинке ее записных книжек. Гинзбург делала в рукописях пометки, маркируя те эссе, которые помощникам не следовало перепечатывать. В их числе оказались почти все эссе о любви; возможно, ею руководило нежелание вдаваться в темы секса. В интервью, которые я брала (начиная с 2003 года) у друзей Гинзбург – представителей более молодых поколений, я слышала от некоторых из них, что в их разговорах тема однополой любви не затрагивалась почти никогда; другие вспоминают откровенные дискуссии о гомосексуальности. Некоторые из ее друзей, в целом мыслящие непредвзято, все же употребляли кодовое слово «чудачество», говоря со мной о сексуальной ориентации Гинзбург, а несколько человек категорично отрицали, что у нее была гомосексуальная ориентация[751]. Еще одно объяснение: возможно, Гинзбург велела помощникам отложить в сторону эти рукописи, поскольку перестала придавать им первостепенное значение. В 1980‐е годы она не стала публиковать даже многие из тех перепечатанных на машинке текстов, которые она уже подвергла авторской цензуре. Кроме того, важно понимать, что даже в этот относительно поздний период существования Советского государства описания однополой любви подвергались официальной цензуре. Еще одно соображение, которым могла руководствоваться Гинзбург, – нежелание раскрывать сведения о сексуальной ориентации других женщин. Она вообще соблюдала и уважала право друзей и партнеров на тайну частной жизни и публиковала только то, что они сочли бы приемлемым для публикации.
747
«Мысль, описавшая круг» отличается от этих текстов. В этом повествовании имеется гендерированное (женского рода) первое лицо единственного числа, а также действующие лица, идентифицированные исторически. В этом смысле «Мысль, описавшая круг» является литературным вымыслом в меньшей мере, чем другие перечисленные повествования, а планы соединить «Мысль…» с этими повествованиями в составе «Дома и мира» приближают задуманное произведение целиком к «дневнику по типу романа».
748
Единственный явный маркер его предполагаемой маскулинности – презрительное обобщение, сделанное им в дневнике: «У женщин есть в обращении с людьми дурацкая неосторожность» (Гинзбург 2002. С. 534). Эта фраза была непреднамеренно опущена в переводе, опубликованном в «Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities».
749
Итак, Игрек пишет о трех иллюзиях, которыми подпитывается любовь, – «иллюзии вечности, незаменимости и неисчерпаемости», а затем, несколькими страницами ниже, автор развивает «гипотезу неисчерпаемости», которую он/она называет «самая важная из всех гипотез любви» (Гинзбург Л. Возвращение домой // Гинзбург 2002. С. 532, 536). Иллюзия «незаместимости» исследуется также в «Стадиях любви» (Гинзбург Л. Стадии любви. С. 37).
750
Женетт Ж. Повествовательный дискурс. С. 420.
751
Возможно, некоторые из друзей Гинзбург не решались говорить об этом из нежелания подогревать публичные обсуждения темы, которая в их понимании, возможно, была частным делом каждого человека. Кроме того, в российском обществе тема гомосексуальных, лесбийских, бисексуальных и трансгендерных идентичностей остается табуированной, а в путинской России недавно были введены ограничения на публичное обсуждение темы гомосексуальности.