Жанна – Божья Дева [litres]

Духовник Карла VII Жерар Маше, а с ним и другие говорили теперь, что эта девушка в самом деле должна была прийти. Вспоминали предсказание Марии Авиньонской. Вспомнили астрологические прогнозы— как говорят, действительно удивительные. Извлекли пророчества Бэды Достопочтенного и Мерлина – невнятные и притянутые за волосы… По её словам, она сама – ссылавшаяся в Вокулёре на Марию Авиньонскую – не придавала значения этому «дубовому лесу» («bois chesnu»), – в который превратили теперь «седой лес» («bois chenu», «nemus canutum») – приписанного Мерлину пророчества:

«Когда я пришла во Францию, некоторые люди меня спрашивали, нет ли в моём краю леса, который назывался бы „дубовым лесом“, – потому что, по некоторым пророчествам, из окрестностей этого леса должна прийти какая-то девушка, которая сотворит чудеса. Но я сама не поверила в это ничуть».

Чтобы вершить своё дело, ей было достаточно её собственных прозрений. «По откровению, мне данному, я была совершенно уверена в том, что сниму осаду Орлеана; я и сказала это моему королю, прежде чем туда отправиться». И перед комиссией она настаивала на том, что перед лицом всего мира её «знаком» будет освобождение Орлеана – помимо Сегена это говорят и другие свидетели. Формально решение комиссии и было построено на этом: раз в ней не замечено ничего кроме добра и, с другой стороны, она говорит, что даст свой «знак» в Орлеане, нельзя ей в этом препятствовать. Но можно думать, что имело место ещё и другое: руководящих членов комиссии поставили в известность о том «знаке», который от неё уже получил сам король. Она сама в этом совершенно категорична: «Клирики перестали меня испытывать, когда они узнали про этот „знак“».

Нужно при этом помнить, что шинонская тайна была двойная: тайна короля, касающаяся его рождения, с одной стороны, и, с другой стороны, явление самой Девушки в несотворённом свете, составлявшее её тайну, – такую же, как то, что Голоса называли её Дочерью Божией (о чём она почти никогда не говорила). «Хроника Девушки» сохранила утверждение, что некоторым ближайшим советникам Карла VII, в том числе Жерару Маше (а также герцогу д’Алансону), она сообщила «великую тайну, содеянную королём». Но вслед за этим сказано, что со всех названных лиц взяли клятвенное обещание об этом молчать «по просьбе Жанны»; и сама она сказала 1 марта на процессе, что её обет молчания, ею самой добровольно данный, «был сообщён королю». Из всего этого как будто следует вывод, что в действительности речь тут идёт не о тайне короля, не о его сомнениях, а о тайне Девушки, о её просветлении. И, по логике вещей, правдоподобнее, что некоторых людей посвятили скорее в тайну мистическую, чем в тайну династическую. Её заявление о том, что Режинальд Шартрский, д’Алансон, Ла Тремуй, Карл де Бурбон и некоторые другие лица, «как ей кажется», «видели ангела», следует тогда понимать в том смысле, что, слушая сообщение о видении короля, некоторые из присутствующих (те, которые были готовы поверить) сами увидали исходящий от неё свет. «Ис этого дня, – продолжает „Хроника Девушки“, – было как бы решено, что король попытается сделать то, что она говорила».