Жанна – Божья Дева [litres]

Сила Девушки в этом – в вере, которую она вселяет во всевозможные группы, составляющие нацию. Она уже завоевала через герцога д’Алансона целый клан высшей аристократии. Уже орлеанская коммуна, наведя справки через ходоков и впитывая распространяющуюся молву, начинает надеяться на неё. Уже познакомившиеся с нею ратные люди «считают её как бы святой», говорит Барбен. Теперь она завоёвывает ту церковную и парламентскую среду, которая составляет стержень национальной Франции.

Нет никаких оснований думать, что у неё была предвзятая неприязнь к осаждавшим её «церковным людям». Что Жанна д’Арк умела быть независимой по отношению к духовенству— это как будто не требует дополнительных доказательств. Но в то же время девочка, становившаяся на колени перед каждым духовным лицом, никоим образом не была «анти-клерикалкой», хотя возможно, что скромные деревенские кюре были ей с самого начала приятнее очень уж учёных и важных богословов. Учёность этих последних не импонировала ей никак. Временами они её изводили. Но нельзя забывать, что все члены заседавшей в Пуатье комиссии служили с достаточной самоотверженностью тому самому делу, которое она пришла спасти.

И опять же нет никаких оснований утверждать, что клир и в арманьякской Франции недолюбливал Девушку. Её явно недолюбливал Режинальд Шартрский, архиепископ Реймсский и канцлер королевства; но Режинальд Шартрский – не весь арманьякский клир, он даже не типичный его представитель. Та церковная среда, с которой Девушка имеет дело в Пуатье, – это люди школы Жерсона, оставшиеся среди всех перипетий верными его линии: соборности и галликанизму в Церкви, патриотизму и природной монархии в государстве (в то время как другие представители клира с лёгкостью изумительной перескакивают с одной платформы на другую). Режинальд Шартрский – дипломат, не богослов, накапливающий церковные должности и доходы «по совместительству», – для этой среды посторонний человек. Он не принадлежал к группе Жерсона, не принимал участия в принципиальных идейных баталиях ни в Университете, ни на Соборах и сделал блестящую карьеру у арманьяков, оставаясь лично приемлемым для англо-бургиньонов. Таким образом, он чувствует себя в особо благоприятном положении для заключения компромиссного мира, и эту карту он будет разыгрывать до конца. Он и вообще весь – в политической «игре»; за три года до появления Девушки он подписал конкордат с Римом, но оказался не в состоянии навязать его галликанскому духовенству и парламенту: в арманьякской Франции он не располагал теми средствами воздействия, которыми в Париже при совершенно аналогичном раскладе располагал Кошон в виде английского «светского меча». Уже один этот эпизод ставит Режинальда Шартрского в особое положение; и в истории Девушки его роль тоже окажется особой.

В Пуатье при расследовании, ведущемся о Девушке, Режинальд Шартрский мало заметен. Вопреки тому, что обычно говорится, не видно даже, был ли он хотя бы только формально председателем комиссии. Сеген в своих показаниях говорит лишь о его присутствии, и даже не в комиссии, а только в Королевском совете. И акт Реабилитации также не говорит о его председательствовании, а только о его присутствии в комиссии. Во всяком случае, клирики, собранные в Пуатье, изучая Девушку и высказывая своё мнение о ней, могли так же мало интересоваться личным мнением монсеньора Реймского, как они мало им интересовались в вопросе о конкордате.