Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

— Меня ударили в лицо. — Я сел за стол и положил на тарелку булочку. — Я вообще ничего не делал, это какой-то мужик на заправке подошел ко мне и врезал ни с того ни с сего. Потом он вытащил нож и погнался за моими приятелями. Просто чокнутый.

Мама вздохнула, но промолчала, а в следующую секунду мы забыли об этом, потому что Ингве продолжил рассказ о Китае. Судя по всему, рассказывал он уже давно. Его переполняли впечатления. Он болтал без умолку, и я представлял, как вокруг Кристин собирались толпы китайцев, восхищенных ее светлыми волосами, представлял сказочную Транссибирскую магистраль, дикий Тибет и чужие, непривычные цвета. Желтые полноводные реки и поросшие деревьями горы, незнакомые города и дешевые отели, Китайскую стену, паромы и поезда, и повсюду — толпы людей, собаки, куры, настолько далекие от заснеженного морозного пейзажа, насколько это вообще возможно.

Спустя два дня, в канун Нового года, Ингве отправился в Виндилхютту, а я надел новенькие лаковые ботинки и взятый напрокат смокинг и поехал к Бассе. Туда пришла и Ханна. Я пил водку с соком, мне захотелось потанцевать с Ханной, и мы танцевали, я выпил еще, сказал, что мы должны быть вместе, хотя давно уже не виделись, что для меня это стало прямо навязчивой идеей, Ханна отшутилась, я обиделся, танцевал с другими, пьянел, и в двенадцать, когда все собрались на улице, не только мы, но и соседи, мы начали поджигать фейерверки, но запустили их лишь в последнюю секунду, так что все вокруг затрещало и загрохотало, собравшиеся вопили и кричали, грохот стоял оглушающий, а я посмотрел на Ханну — она дрожала, и какая же она была красивая, да, этого не отнимешь, почему она отвергает меня, запрещает встать рядом и обнять ее, думал я, и тут у ее ног упала ракета.

Все ахнули и отскочили.

Вот он, мой шанс. Я бросился к ракете и собрался было отшвырнуть ее ногой в сторону, когда она взорвалась. Ощущение было странное, нога погорячела, я посмотрел вниз — брюки превратились в лохмотья. Текла кровь. Даже в ботинке зияла огромная дыра! Ехать в травмпункт я отказался, кто-то полотенцем вытер мне кровь и наложил повязку, я заорал, что я лейтенант Глан и что я прострелил себе ногу, чтобы Ханна поняла, как сильно я ее люблю. В разодранных брюках, с промокшей от крови повязкой я прыгал, выкрикивая, что я лейтенант Глан. Смутно вспоминается, как я сидел в углу на стуле и плакал, но в этом я не уверен. По крайней мере, домой я вернулся около пяти, помню, что я попросил таксиста остановить возле почтовых ящиков, чтобы шум не разбудил маму, и что перед сном я спрятал брюки и ботинки поглубже в шкаф. На следующее утро я снял повязку, положил ее в пакет, пакет засунул поглубже в мусор, а рану, оказавшуюся довольно глубокой, я промыл и заклеил пластырем, после чего пошел и плотно позавтракал.