Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

Я разрезал булочку пополам и протянул половинку маме, а свою половинку намазал маслом, которое таяло, едва попав на серо-белую, местами вязкую от жара поверхность. Я отрезал два кусочка коричневого сыра и положил на хлеб. Сыр тоже расплавился.

— Почему ты просто не ушла? — спросил я.

— От папы?

Я кивнул с набитым ртом.

— Я и сама этим вопросом задавалась, — сказала она. — Не знаю.

Некоторое время мы ели молча. Удивительно — еще утром мы были в Сёрбёвоге. Казалось, что мы уехали оттуда намного раньше. Словно это был другой мир.

— Даже не знаю, что тут ответить, — проговорила мама, помолчав, — причин много было. Развестись — значит проиграть. К тому же мы всю взрослую жизнь прожили вместе. Конечно, я к нему привязалась. И еще я его любила.

— Это я не совсем понимаю, — признался я, — но ответ ясен.

— Про твоего отца можно много чего сказать, — добавила она, — но скучно с ним не было.

— Это да. — Я встал и пошел в прихожую за табаком.

— А Хьяртан, — начал я, вернувшись, — у него тоже сумбур в душе?

— Разве?

— А что — нет? — Я открыл пачку, достал бумагу и, насыпав на нее табака, слегка поворошил его, чтобы получилось не очень плотно.

— Может, и так, — сказала она, — по крайней мере, он что-то ищет. По-моему, эти искания у него всю жизнь. А когда находит, то долго потом за это держится.

— Ты про коммунизм?

— Например.

— А ты сама? — Я принялся скручивать бумажную гильзу. — Ты тоже ищешь?

Она рассмеялась:

— Я? Нет! Я выжить пытаюсь, только и всего.

Я облизал край бумаги, склеил края и прикурил.

Следующим вечером мы компанией сидели дома у одного знакомого гимназиста и пили пиво, которое стащили у них из подвала, за что нас выставили за дверь, и мы побежали с горы в город, весь покрытый снегом, он скрипел и хрустел под ногами, а со всех сторон лежала стужа, о которую обдираешь лицо, пока идешь, сквозь которую протискиваешься и которой нет конца. В магазинчике на заправке «Шелл», что на Эльвегатен, мы окружили какого-то коротышку, которому вздумалось заговорить с кем-то из наших девчонок, и запели: «Вот идет крутойкрутойкрутой» и «Вот идет тупойтупойтупой». Когда он обернулся, я пнул его по заднице, и все расхохотались. Мы расплатились, вышли и увидели, что они с приятелем нас поджидают. Приятель оказался намного крупнее. Такого никто не ожидал. Вот он, показал на меня коротышка. Здоровяк подошел ко мне и, ничего не говоря, посмотрел мне в глаза. Секунда, может, две — и он заехал головой мне в нос. Я осел на асфальт. Из носа текла теплая кровь. Что произошло? — думал я, — он ударил меня головой? Боли я не чувствовал.

Позади орал Хаук. Мне только шестнадцать, выкрикивал он, мне только шестнадцать! Только шестнадцать! Я выпрямился. Они бросились прочь, Хаук и еще двое — впереди, а за ними здоровяк. Он размахивал ножом. Я встал и подошел к девчонкам. Им никто не угрожал. Марианна сбегала за туалетной бумагой, и я вытер кровь. Вскоре с другой стороны вернулись Хаук и все остальные. По-прежнему напуганные, они зашли в магазинчик и попросили продавца вызвать полицию. Запал у всех прошел, наша компания разбрелась, кроме меня, желающих продолжать не нашлось, поэтому пришлось мне возвращаться домой на такси. Сидя на заднем сиденье, я смотрел в окно, в носу пульсировала кровь, а в голове стучало.