Конец партии: Воспламенение (СИ)

- Надеюсь, что навсегда.

Не став прощаться, я ушла.

Юноша по имени Люсьен все еще спал на лестнице, но куртка, которой он укрывался, сползла с него, и теперь парниша без остановки ежился, зябко свернувшись в комок и не находя в себе сил проснуться. Я ему позавидовала - хотела бы я, чтобы это все тоже оказалось сном.

- Надеюсь, ты выбрал правильную сторону, - пробормотала я, подбирая со ступеней куртку и накрывая дрожащие плечи юноши. Он, конечно, ничего не услышал, только тихо вздохнул, и я, постояв возле него еще секунду, продолжила спускаться вниз.

Несколько дней мне потребовалось, чтобы переварить разговор с Антуаном, смириться с ним, как смиряются с неожиданно обрушившимся стихийным бедствием. Если опустить всю патетику и словоблудие, в сухом остатке от слов Сен-Жюста оказывалось простое и ясное “Каждый сам за себя”. Выбрав одну из фракций, нечего было надеяться на поддержку со стороны чужих. Я не могла изменить это; мне оставалось лишь подчиниться. Но я не могла больше сидеть в неведении, это было даже страшнее, чем ждать верной смерти. Поэтому я решилась вновь отправиться в клуб кордельеров.

Не знаю, что мною двигало, когда я облачалась в свою “маскировку” и тщательно убирала под шляпу волосы. Наверное, желание сделать хоть что-нибудь, чтобы не сидеть в молчаливом ожидании, когда тебе на шею упадет нож гильотины. Площадь Согласия я последнее время обходила всеми знакомыми и незнакомыми переулками, только бы не видеть торчащее над нею, как знамя, окровавленное лезвие. Труднее было не думать о том, что чувствует человек, когда его привязывают к доске и опускают под разящий удар. Не раз и не два мне снилось, что я лежу, не в силах даже рукой шевельнуть, и на затылок мне мерно капает чужая кровь, срывающаяся со сверкающего на солнце металлического кончика. Всякий раз после таких снов я просыпалась, с трудом выпутывалась из душащего одеяла и не могла заснуть до самого утра, потому что каждый раз, когда я закрывала глаза, мне вновь начинало казаться, что я чувствую на своей коже мелкое и теплое “кап-кап-кап”.

Но отступиться я уже не могла.

- Когда придешь? - Нору ничуть не удивил мой костюм, она успела уже привыкнуть к нему. Я вспомнила свой давний разговор с Эбером. Тогда, наверное, остатки благоразумия не позволили ему броситься на меня. Есть ли что-нибудь, что теперь послужит мне защитой?

- Не знаю, - честно сказала я и поспешно добавила, глядя, как вытянулось ее лицо, - ближе к ночи, наверное.

И ускользнула из дома, радуясь про себя, что не попалась на глаза Бонбону - от него отделаться было бы в разы труднее.

В клубе царило чудовищное оживление. Народу, казалось, было в несколько раз больше чем обычно, и я, сколько ни пыталась просочиться между чужими боками, не смогла пробиться ближе к трибуне и была вынуждена стоять в задних рядах. Забегая вперед, скажу, что это меня спасло.

Мне удалось занять неплохую позицию, забравшись на подножие одной из колонн. Так я могла худо-бедно видеть все, что происходит. На меня никто не обращал внимания - все были заняты тем, что слушали выступавшего. Я не знала его имени, но то, что он говорил, заставило меня передернуться от сдерживаемой злости.

- Наша газета, - провозглашал он, - которую мы назовем “Друг народа” в память о величайшем из нас, ставшем жертвой подлого удара…

Да, слух не изменял мне. Они собирались возобновить издание газеты Марата. Под тем же названием, совершенно ничего не стесняясь.

Я чуть не заорала вслух все, что я о них думаю - полагаю, что злости моей хватило бы, чтобы перекричать чертова оратора. Ярость вскипела во мне мгновенно, будто только и ждала момента. Была бы моя воля, я приложила бы этого говоруна с трибуны обо что-нибудь тяжелое. Как они посмели красть газету Марата? Ни один из них не стоил даже его мизинца, чтобы совершать подобные вещи!

Чувствуя, как у меня дрожат руки, я усилием воли заставила себя успокоиться. Привлекать к себе внимание было смерти подобно, я поняла это, увидев среди столпившихся у ступеней трибуны людей Эбера. Он, конечно же, не мог меня заметить, и лучше было не давать ему сделать это, ибо я понятия не имела, что может прийти в голову этому психопату. Тем временем выступавший сменился - на кафедру поднялась темноволосая женщина, появление которой встретили дружным одобрительным гулом. Она заговорила резко и рублено, чеканя фразы, и я поняла, где могла видеть ее раньше - это была сестра Марата, я несколько раз встречалась с ней в его доме, но никогда не имела возможности хоть словом с ней перемолвиться.

- Вы называете себя наследниками моего брата! - почти закричала она, хотя в зале было не столь уж шумно. - Но он никогда не был трусом! А вы… вы боитесь даже назвать свои имена! Выпускать газету от имени общества? Это я слышу от вас? Насколько же вам дорога жизнь, если вы хотите сохранить ее ценой трусости!

Она разорялась долго, ее поддержали аплодисментами, но на вожаков клуба, а в особенности на Эбера, ее речь не произвела никакого впечатления. Кажется, из чистой вежливости они похлопали вместе со всеми, но затем, повинуясь короткому кивку Эбера, женщину мягко, но непреклонно вытеснили с трибуны. Она сошла со ступеней, мгновенно потерявшись в толпе, а ее место занял кто-то еще.