От «девятнадцатого февраля» к «первому марта» (Очерки по истории народничества)

«Когда перед интеллигентным человеком, – говорит Златовратский, – открылась возможность броситься в безбрежную, безграничную стихию народной жизни, – он не предполагал того неизмеримого несоответствия, какое существовало между теми средствами, какими в данный момент обладал он в качестве интеллигентного человека, и необозримым морем сложного социального процесса народной жизни. Едва интеллигентный человек погрузился в эту стихию, – как он моментально растворился в ней, потерялся, исчез: стихия поглощала его мгновенно – без пользы для себя, безрезультатно для него. Он ни на одно мгновение не задержал могучего течения, ни на пядень не в силах был дать ему другое направление, хотя и жутко чувствовал, что это море народного труда катило свои волны в бездонную пропасть и все глубже и глубже рыло ее… Интеллигентный человек… забыл, что он не больше как пигмей в сравнении с этим океаном, что его вооружение – картонный донкихотский меч и картонные латы; он не понял, что те орудия, те средства, которые были у него достаточны для борьбы с темным царством среди своей семьи, своего общественного муравейника, за свою только личность, за свою шкуру, – ничтожны и призрачны в борьбе за „народное дело“. В своем общественном муравейнике ему достаточно было, конечно, провозгласить принцип труда и науки и противопоставить его условиям темного царства – крепостничеству, семейному и общественному гнету: в качестве учителя или учительницы, доктора или акушерки, механика или инженера, адвоката или судьи, литератора или земского деятеля, – он легко завоевывал себе относительную личную свободу от посягательства на нее темного царства. Но когда он только в качестве этих поименованных „свободных профессий“ явился в народную стихию и возмечтал поднять на свои плечи „бремя народного горя“, – ему оставалось только или захлебнуться самому в волнах этого народного горя, или… или навеки отказаться от „слияния“ своих интересов с интересами народа и перейти безвозвратно и без колебаний в „стан ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови“… Пусть… сознает, наконец, интеллигенция, что никогда ей не сделать ничего для „народного вопроса“, пока она не решит прежде всего свой вопрос, вопрос интеллигенции, вопрос о правах ума и образования, пока не вооружится орудиями, соответствующими той великой задаче, которую она хочет решить»[282].