Тени нашего прошлого. История семьи Милтон [litres][The Guest Book]

Эви повернула ключ зажигания.

– Ты не обязан, – сухо сказала она.

– Я хочу быть с тобой на похоронах твоей матери, – тихо ответил он. – Конечно, я приеду.

Ответить Эви не смогла. Она смотрела прямо перед собой, сквозь лобовое стекло.

– Ладно, – наконец кивнула она и подняла на него взгляд.

– Ладно. – Пол махнул рукой.

Деревянный пол в коридоре был покрашен, и серые блестящие доски тянулись до самой столовой; серый, как на линкоре, пол был знакомым и необходимым элементом дома, без которого Эви не могла представить его себе. Дом настолько далек и свободен от нацистского золота, насколько это возможно, подумала она. Вот передняя с креслом бабушки Ки, с фарфоровой пастушкой на белой каминной полке, а в конце коридора на крючке висит дедова морская кепка с мягким козырьком. В кухне в кулинарных книгах, заполненных почерком бабушки Ки, рецепт устриц в сметане тетушки Фанни Томпсон соседствует с римским пуншем Уильяма Альфреда. Здесь они все просто были. Это их дом.

Эви вытащила из сумочки фотографию, на которой ее мать, тетя Эвелин и дядя Мосс стоят перед домом, и пристроила на крошечной каминной полке.

Затем она прошла через столовую на кухню и поставила на стол коробку с продуктами. Вечернее солнце освещало чисто вымытый линолеум на полу. Она подняла старую деревянную раму кухонного окна, для чего пришлось пару раз стукнуть по ней – за зиму ее всегда перекашивало. Рама медленно поддалась, и Эви вдохнула соленый морской ветер.

Почему она должна стыдиться, подумала Эви, мысленно продолжая спор с Полом. Зачем сводить разговоры о доме к грустной шутке, как она всегда делала? Почему бы просто не сказать «да»? Не принять все? Даже ложь, рукопожатия и сделки, в которых был так уверен Пол. Почему?

Эви огляделась, пытаясь взглянуть на кухню глазами арендатора, и увидела разношерстные стулья, причем у некоторых планки на спинках были сломаны и замотаны серебристым скотчем, фарфор – веджвудский и не только – со сколами и пятнадцать бокалов для вина, которые Эви раньше не видела и которые явно принесла с чердака Полли. Хрустальные чаши на низких толстых ножках были посланцами из другой эпохи; их нужно обхватывать ладонью и нести на зеленые подстриженные лужайки двадцатых годов, где нитками жемчуга призывно рассыпался смех. Наверное, их привезла бабушка с Лонг-Айленда.

Она провела пальцем по краю бокала. Дом, как сказал Пол, был все еще жив. Эви повернулась и через открытую дверь кладовки посмотрела в столовую – женщина в конце длинной череды женщин, в доме, населенном призраками. Полли Эймс до блеска отполировала стол в столовой, а высокие спинки двенадцати хичкоковских стульев были вплотную придвинуты к сверкающему овалу. Сквозь кисейные занавески просвечивала высокая зеленая трава на поле за домом.

Медная ваза стояла на своем обычном месте, в центре. Обычно бабушка Ки выходила из лодки, поднималась на холм и шла прямо к клумбе с восковницей позади кухни и, не снимая городского пальто, начинала срезать ветки. Первое, что она делала на острове, – заполняла вазу зеленью. Свежий букет в столовой служил сигналом: лето началось. Милтоны приехали. Эви вернулась на крыльцо, отметив, что кисейные занавески прохудились, а у некоторых не хватало колец. В дальнем углу столовой появилось новое желтое пятно, и обои на этом месте сморщились и треснули.