«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Впрочем, я выразилась не совсем точно. Собственно, детьми Тани были две девочки: Яночка, старшая, лет пяти, и Арысенька, которой к этому времени не было еще и четырех лет. Третий ребенок, Сергийко, был ее племянником, сыном умершей сестры Веры Сергеевны — врача, которая в двадцатом году на работе в Орловской губернии заразилась сыпняком и скончалась. Таня с большим трудом вывезла его, годовалого и почти умирающего, выходила и воспитывала как сына со своими девочками. Я, кажется, уже писала об этом раньше.

Кроме Тани с детьми, в доме проживали Мария Викторовна Чикаленко (мать Левка), Петрусь (брат Левка) с женой Марией Михайловной, Ивашко (младший брат Левка) с женой Дусей. Последние были совсем юная пара, лет по девятнадцать, они только что поженились. Были очень милы и приятны.

Левко же к этому времени находился уже «за кордоном», так же как и его отец, прихвативший с собой вместо старой и строгой Марии Викторовны какую-то молодую сравнительно воспитательницу его детей (француженку?).

Петрусь был хорош собой (похож на артиста Мозжухина), любезен. В это время он официально числился работником музейного сектора — собирал предметы народного творчества, занимаясь фольклором.

В доме звучала только украинская речь, хотя все говорили хорошо и по-русски. Даже из вежливости ко мне они не изменили своих привычек, несмотря на то что я почти ничего не понимала, когда говорили быстро. Я, конечно, говорила по-русски, и все прекрасно меня понимали, за исключением детей.

Детишки были прелестны в своих украинских рубашонках и со своей украинской мовой. Особенно хорош был Сергийко, с белокурыми волосами, круглыми темными глазами и какой-то прирожденной грацией и вежливостью. Петрусь называл его маркизом.

Семейство было немалое. Работать приходилось всем. Особенно доставалось Тане, с ее тремя детьми. Она стирала детское и свое белье, чинила и штопала чулочки и платье, и, когда я видела ее за большим тазом и за столь непривычной для нее работой, слезы застилали мне глаза. Ее прекрасные руки, которые приводили в восхищение художников, покраснели, погрубели. Но не в этом даже было дело. Главное, что ее блестящие умственные способности не находили здесь применения. Ее вызывал профессор Ростовцев, исхлопотав место своей ассистентки при кафедре античной истории, но она тогда ждала появления на свет Арысеньки и никак не могла воспользоваться приглашением. А хозяйственных талантов у Тани не было. Обыкновенная простая женщина делала бы все это и быстрее, и толковее, чем она. И результаты были бы лучше. Вот это-то и угнетало меня. Ей приходилось делать не то, что она могла и умела, а то, чего она не любила и не умела. Но она делала все из чувства долга и сознания необходимости.

Мы много гуляли с ней и детьми, когда не было не терпевшей отлагательства работы. Надо было так много рассказать друг другу о пережитом. Говорили и о будущем. Решили, что я постараюсь по возвращении в Петроград что-то придумать и сделать для переезда ее с детьми в родной город.