«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Мы уезжали с Манцочкой в начале октября. С билетами было трудно, но помог старый геолог, называвшийся дедом и имевший какое-то отношение к железной дороге. Прощаясь со мной, он сказал: «Не сомневаюсь, что мы еще с вами встретимся. Кто однажды побывал здесь, не сможет забыть наш город и наше солнце. Уверен, что вы вернетесь!» Увы, я не вернулась. Но с благодарностью вспоминаю эти полгода, все, что увидела, и всех хороших людей, которых узнала.

Да, забыла написать, что трое или четверо из моих дорожных спутников-артиллеристов на обратном пути из своей командировки остановились на несколько дней в Ташкенте, разыскали меня, и я, как обещала, устроила им удобные ночевки у знакомых молодых геологов. Мы показывали им город, развлекали как могли. По-видимому, они остались довольны. С некоторыми из них я переписывалась в течение года или двух. Так узнала о самоубийстве бедного мальчика Соколова. Самым усердным корреспондентом оказался Порфирий, или Прокофий, да простит он мне, что я начисто забыла, как он точно назывался. Я отвечала. Но однажды получила от него длинное письмо (на 12 страницах) на голубых и розовых листочках, где блистали такие эпистолярные перлы: «Я получил Ваше письмо, милая Мария Михайловна, и сердце забилось так громко, что удары его можно было сравнить с топотом копыт целого эскадрона, мчавшегося в бой» и т. д. и т. д. Цитирую по памяти, так как письмо не сохранилось, как и вся моя переписка до 1930 года. В конце письма он предлагал мне руку и сердце. Я долго медлила с ответом, мне не хотелось обидеть беднягу, и я придумывала форму отказа, которая бы его не оскорбила. Наконец сочинила нечто чувствительно-сентиментальное, что, по-моему, должно было ему понравиться. Я написала, что благодарна и польщена его предложением, но, к сожалению, сердце мое давно занято большим и постоянным чувством к другому человеку, и не в моей власти изменить ему. После этого моего послания переписка наша прекратилась.

Итак, вернусь к нашему с Манцочкой возвращению из Ташкента.

Хотя был уже октябрь месяц, но жара стояла страшная. Помню, в день отъезда на мне был легкий летний костюм и прозрачная батистовая блузка, а я изнывала от жары. На вокзале я встретила своего знакомого по Петрограду А. Ю. Якубовского. В те времена он был скромным преподавателем истории (позднее он стал известным профессором-востоковедом, сотрудником Эрмитажа). Я познакомила его с Манцочкой. Он рассказал, что спешит вернуться в Петроград, где его жена, как его известили, сильно болеет. Он раздобыл бутылку какого-то ценного вина, которое должно восстановить ее силы. Через четверть часа разговора с нами он был совершенно очарован моей подругой, спросил, в каком вагоне наши места. Оказалось, что не в том, где было его место. Тут же он быстро сообразил: «Я постараюсь устроиться в том же вагоне, где будете вы, — сказал он. — У меня есть ценная бутылка вина, которую я могу предложить проводнику». Мы с Манцочкой переглянулись. Как быстро он забыл о своей жене и о предназначении бутылки вина. Но с проводником или не вышло, или А. Ю. вспомнил о жене — ехали мы в разных вагонах.