«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Не помню точно, долго ли они оставались в Петрограде в тот раз. Я старалась быть любезной и гостеприимной. Даже уступила им свою комнату на день или на два, пока они не устроились где-то в другом месте, хоть, по правде сказать, мне это было не очень приятно.

В день моего рождения Глеб с утра притащил мне огромный букет чудесных орхидей. И откуда он только их достал? Пришедшая позднее О. Г., увидя цветы в большой вазе, ревниво спросила:

— Это вам Глеб принес?

— Да, Глеб, — сказала я.

Помню, ездили все вместе к дяде Ольги Георгиевны (дяде Саше, кажется). Там О. Г. демонстрировала написанный ею еще в Крыму портрет Глеба, поясной, с нарочито увеличенными руками, сжатыми в кулаки и нарочито волевым движением продавливающими стол. Портрет был сделан в манере Петрова-Водкина[158]. Полотно разложили на полу, и мы все тоже расположились на полу, рассматривая его. Я и дядя Саша оказались друг против друга на противоположных концах полотна, и он, ядовито усмехаясь, сказал мне:

— Не знаю, соединяет ли нас с вами портрет Глеба Анатольевича или разъединяет?

— Это не имеет никакого значения, — ответила я.

Портрет мне не понравился этим навязчивым намерением выпятить упрямый и волевой характер личности изображаемого. Мне совсем не это было важно в нем, я ценила в нем другое.

Кажется, они потом уехали. Затем приехал Глеб один, чтобы продолжать свои занятия в университете, прежде чем перевезти окончательно О. Г. с ее сыном Гориком в Петроград, на постоянное жительство. Впрочем, не ручаюсь за хронологическую точность и последовательность событий.

Помню, что одно время он жил с группой товарищей этнографов при этнографическом отделе Русского музея. Этакая мужская коммуна: зав. отдела С. И. Руденко, Ф. А. Фьельструп, Г. Бонч-Осмоловский, Тихонравов (?) и еще кто-то. Я иногда навещала их там, и Глеб бранился: «Не могут нанять хоть для стряпни какую-нибудь бабу, все надо делать самим, когда и так-то времени ни на что не хватает».

Позднее, окончив университет, он поселился с семьей через три дома от меня, на 8-й линии, в доме 31. Сперва он делал тщетные попытки подружить нас с О. Г. Мы обе тоже пытались как-то сойтись. Потом я поняла, что все это как-то искусственно и мучительно для всех троих. Поняв это, я перестала бывать у них в доме.

Позднее мы часто встречались с Бончем в трамвае, возвращаясь в одно время с работы — я из Музея Революции, он — из Академии материальной культуры, где работал. Мы выходили на углу Большого проспекта и 8-й линии, затем он провожал меня до дома, потом я провожала его обратно до его дома, потом он снова меня до моего и т. д. Тут только мы говорили с ним. Но все это, конечно, урывками и совсем не было похоже на нашу прежнюю большую дружбу.