«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Часто приходила помогать пестовать детей и Екатерина Павловна Лебедева — сама бабушка и опытный педагог.

Иногда с детьми гуляла я. Помню, что они всегда просили, чтобы я их водила гулять на набережную. Там можно было полюбоваться пароходиками, спуститься на небольшую покачивающуюся пристань и оказаться совсем близко от воды.

Но этого я больше всего боялась, так как двоих из детей (обычно девочек) я держала за руки, а Сережа должен был держаться за руку одной из сестер, от чего стремился уклониться. Когда я сердилась на него и выговаривала ему, уверяя, что он упадет в воду и утонет, он широко раскрывал и без того огромные свои глаза и, удивленно глядя на меня, говорил: «Яки вы неразумны, Маневрочка, ведь мы же в калошах». Им только что купили новые калоши, и ему казалось, будто они могли спасти его даже в том случае, если бы он упал в воду. В другой раз, вернувшись с прогулки, я обнаружила, что на одной ножке у Сережи есть калоша, а на другой нет. Он потерял ее дорогой. Я удивилась и огорчилась. «Неужели ты не заметил, как упала с ножки калоша? Где же нам теперь искать ее?» — «Чего же вы не доглядали, Маневрочка?» — укоризненно возразил мне мальчик. Я же оказалась виноватой!

В этот период моей жизни я снова увлеклась пением и брала уроки у преподавательницы пения, окончившей консерваторию, кажется, у Джиральдони. Вечерами я находила хоть полчаса времени, когда могла позаняться своими экзерсисами. Я закрывала дверь гостиной изнутри, усаживалась за рояль и, аккомпанируя себе, старательно выводила: «А-и, a-и, a-и». Тут я слышала голос Яночки, которая сзывала своих Geschwister[164]: «Серхийко, Орыся, Маневрочка вже заикала!» Слышался топот маленьких ножек, затем все трое, очевидно, выстраивались за закрытой дверью и громко вторили мне: «Аи, аи, аи!» Я помирала со смеху, и мне уже было не до моих вокализ.