Жанна – Божья Дева [litres]

Д’Алансон был покорён совершенно. Впоследствии разочарованный, озлобленный, готовый даже изменить тому делу, которому служил всю жизнь, он с нежностью вспоминал эту прелестную девочку, героиню, святую и великомученицу. Единственный из всех людей, знавших её «во Франции», он в своих показаниях один раз называет её Жаннеттой, рассказывая о её разговоре с его женой.

Со своей стороны, она называла его «beau due», что на языке XV века означает просто «милый герцог». Она заботилась о нём в самые опасные боевые минуты, и хроникёр герцога Персеваль де Каньи, вероятно, прав, говоря, что «она готова была делать для него то, чего не сделала бы ни для кого другого».

На несколько дней д’Алансон увёз её даже в Сен-Флорентен, к своей жене и матери (последняя была дочерью герцога Бретанского и сестрой коннетабля де Ришмона). «Видит Бог, – говорит Персеваль де Каньи, – с какой радостью эти дамы и молодой герцог чествовали Девушку в течение трёх или четырёх дней, что она там пробыла». Окрылённый новыми надеждами, д’Алансон спешил теперь в Блуа собирать войска на помощь Орлеану. При прощании герцогиня затосковала: за него ещё не кончили выплачивать неслыханных размеров выкуп – могли бы теперь другие повоевать вместо него… Как говорит д’Алансон, Девушка сказала ей тогда: «Герцогиня, не бойтесь ничего. Я отвечаю за вашего мужа: я вам его верну целым и невредимым, в том виде, в каком он сейчас, и может быть, даже в ещё лучшем».

Кстати сказать, в обращении с высшим обществом она с самого начала сумела вести себя просто и тактично. У неё, несомненно, было то врождённое благородство, которое иногда бывает в народе (и реже всего бывает у мещан). Ален Шартье, например, отмечает, что она вела себя так, «как если бы была воспитана при дворе». Нечто подобное пишет и Персеваль де Буленвилье.

По её возвращении в Шинон башня Кудре, где она жила, превратилась в своего рода проходной двор. Король нарочито рекомендовал всем духовным и светским лицам из своего окружения ближе познакомиться с этой девушкой. Люди всевозможных чинов и званий приходили посмотреть, составить себе мнение и оное высказать. Даже в Орлеане уже начиналось волнение. Она едва вступила в свободную зону, как в осаждённый город уже пришло известие о том, что к королю едет девушка, которая несёт ему помощь Царя Небесного. Бастард Орлеанский, незаконный сын Людовика, руководивший обороной города, послал в Шинон узнать, в чём дело. Вернувшись, посланцы рассказали ему и своим согражданам что видели. Но они ещё не могли привезти окончательное решение короля: для этого оставалось ещё сделать самое главное – получить санкцию духовенства.

Не теряя времени, Карл VII собрал тех высших представителей арманьякского клира, которые находились под рукою в Шиноне: своего духовника Жерара Маше, двух других выдающихся богословов – Пьера Версальского и Журдена Морена, епископов Пуатье и Маргелона и будущего епископа Санлисского Симона Бонне. Д’Алансон присутствовал на этом заседании. По его словам, она заявила, «что пришла от Царя Небесного и что у неё были Голоса и Совет, которые говорили ей, что она должна делать»; д’Алансон опять «забыл остальное».